Его слова, призванные успокоить, лишь усилили ее разочарование, распалили ее тревогу.

Гармония разума, воли и духа?

Разум Одры представлял собой водоворот сомнений в себе и неуверенности; ее воля испарилась в тот самый момент, когда она сдалась перед фейри в таверне Фернвелла… А ее дух? Ее дух казался хрупким, как обмороженные ветки — если это вообще был дух, а не экзистенциальный ужас.

Одра кивнула и слабо улыбнулась, надеясь, что это побудит его пойти дальше. Это сработало; он продолжил путь, пробираясь между партами к столу Лотти, где та то и дело набрасывала на странице Игнис, быстрее, чем неактивированный глиф успевал исчезнуть.

Неужели они совершили ошибку, когда выбрали Одру? Неужели она не по-настоящему фейри, и никакая магия в ней не пробудится? Если так, то можно с тем же успехом сдаться прямо сейчас — ее скоро разоблачат, немедленно отправят на передовую и в конце концов казнят — но нет. Нет.

Из всех ее ровесников в Солт-Холлоу выбрали только ее. Этот ублюдок Вренн учуял ее кровь фей с другого конца таверны. Вренн утверждал, что она настолько сильна, что им даже не пришлось пускать ей кровь для подтверждения. Происхождение многих других было сомнительным, перевешиваемым их человеческой кровью. Зенаиданцы резали их до тех пор, пока не выступала кровь — некоторым пришлось капать ею в пробирку, зачарованную на выявление крови фей. Она видела их раны, превратившиеся теперь в шрамы.

Если бы ее сочли полностью человеком, она оказалась бы среди тех немногих счастливчиков, которых отпустили вернуться к прежней жизни. Она не была бы заперта здесь, не терпела бы эту академию, где угроза смерти сопровождает каждую неудачу. Но у нее не было шрамов от тестов; в ее крови фей таились дремлющие магические способности.

А это значило, что она черт возьми сможет это сделать.

Одра изучила инкру на грифельной доске.

Она сможет это сделать.

Одра закрыла глаза, заставляя пальцы ослабить хватку на угольном стилусе, чтобы не сломать его пополам. Она отгородилась от шуршания пергамента, сального, горелого запаха, пропитывавшего душный класс, проигнорировала катившуюся по спине каплю пота и восторженную болтовню сверстников. Она сосредоточилась на своей воле, попыталась отыскать свой дух (несмотря на то, что это вовсе не казалось чем-то таким, что можно отыскать) и успокоила разум, силой отбросив сомнения, удушив их одеялами и подушками, пока больше не перестала слышать жестокие мысли.

Медленно выдохнув, она попыталась начертать инкру еще раз, и угольный грифель провел по пергаменту дорожку отчаянной надежды.

Наконец — искра. Мерцание сотворения. Облегчение окатило ее с такой силой, что у нее едва не закружилась голова.

Но облегчение длилось недолго — вместо ожидаемого тепла от светящейся инкры повеяло леденящим до мозга костей холодом. Изморозь поползла по пергаменту, как чума, устремляясь к ее руке. Одра подавила вскрик, резко отдернув руку, но было уже поздно. Кристаллы льда взметнулись вверх по стилусу, вцепились в ее пальцы, пронзая их неестественным холодом, который проник в самые кости и остудил ее до глубины души.

К счастью, ее концентрация разрушилась в тот самый момент, когда инкра пошла наперекосяк, и глиф почти сразу растворился на тренировочном пергаменте, унеся с собой и мороз.

Одра потрясла онемевшими пальцами, стиснув зубы от покалывания, пронзившего руку и поднявшегося к запястью. Она оглянулась, стараясь не привлекать к себе внимания и надеясь, что никто не заметил ее провала.

Сердце рухнуло в желудок, потому что взгляд Ноэля, разумеется, был прикован к ней, а на его самодовольном лице застыла ухмылка.

Одра быстро отвела взгляд, наклонившись, чтобы отыскать угольный карандаш, который она отбросила в сторону. К тому времени, как она выпрямилась, подобрав стилус, Ноэль снова переключил внимание на свою парту, наконец-то соизволив заняться собственными делами. Гримаса Одры стала еще более мрачной. Инкра Ноэля ни на секунду не угасала: двойные синие и оранжевые языки пламени кружились, кружились, кружились вокруг друг друга, оставляя два следа из горячего света.

Даже когда он смотрел на нее, наблюдая, как она проваливает собственное сотворение, его пламя не дрогнуло.

Она собралась начертать инкру снова, но ее карандаш неподвижно замер над страницей.

Тот запуск пошел ужасно не так, и это было больно.

Ее пальцы все еще саднило — красные и нывшие, они бережно сжимали угольный карандаш. Она поднесла грифель ближе к бумаге; уголь замер в волоске от нее, выжидая такт. Другой. Она просто не могла заставить себя попробовать снова прямо сейчас.

К счастью, по всей комнате прозвенели колокольчики сигнализации; адепты дружно прекратили начертание, их концентрация прервалась звоном. Поднялся восторженный галдеж: все принялись упаковывать сумочки и пожитки, выстраиваясь в очередь, чтобы по дороге к выходу сдать тренировочный пергамент на стол ученого Хари.