Хотя, оглядевшись по сторонам, она поняла, что дыхание у нее перехватило вовсе не от этого — от чистого неверия. Она медленно села, ощущая тошноту в желудке, а за глазами пульсировала мигрень. Она находилась в маленькой комнате одна, а ее запястья онемели от туго затянутой веревки.

Пол под ней покачивался из стороны в сторону.

Любой, кто вырос в гавани, вместо крови имел в жилах соленую воду и сразу понял бы, что это значит: она находилась в небольшой лодке, настолько крошечной, что сквозь борта был слышен мерный стук буев о деревянные сваи — значит, она все еще у причала.

Одра склонила голову набок, прислушиваясь к далёкому, разрывающему сердце крику златопёрой чайки. Эта птица водилась в этой бухте и больше нигде. Здесь были ее единственные гнездовья и охотничьи угодья во всей Хавее. Она не могла знать наверняка, сколько времени прошло с тех пор, как ее оглушили… но была уверена, что все еще находится в Соленой Лощине.

Ей следовало бороться прямо сейчас — попытаться разорвать путы и бежать.

Она знала эти доки лучше любого из фейри. Эта гавань была ее игровой площадкой. Она играла с ракушками из этой бухты, училась ходить босиком по этому берегу и впервые поцеловалась именно на этих мостках. Она могла бы вытащить кинжал из сапога, перерезать веревки и скрыться с лодки.

Здесь были такие глубокие морские пещеры, что ее никто и никогда бы не нашел.

Она могла бы спрятаться в одной из них, дождаться наступления темноты и сбежать в ближайшую деревню. Если фейри еще не захватили ее, она могла бы предупредить местных жителей. Король продал своих подданных за золото; он преклонил колени перед фейри, позволив им терроризировать и похищать граждан. У него хватило бы совести хотя бы предупредить людей, которых он был обязан защищать.

Одра стала бы героиней.

Но она вспомнила отца; звук его болезненного вздоха снова и снова звучал в ее голове, как бы она ни пыталась его прогнать. Она с уверенностью знала, что даже если доживет до ста лет, звук удара по голове ее отца навсегда останется в ее памяти. Ее отец, чья кровь капала ей на лицо и волосы. Даже сейчас она чувствовала на губах металлический привкус.

Съеденный ранее хлеб грозил вырваться наружу.

Если Одра сбежит… если она побежит предупреждать соседние города… они сделают ему еще хуже — только на этот раз они причинят боль и Эмайру. Она обессиленно опустилась на пол, позволив тоске поглотить ее — пока мерное покачивание лодки не погрузило ее в беспокойный сон.

Ей снилась месть.

Комната была погружена в кромешную тьму, когда наконец открылась дверь и вошла женщина c вуалью на лице. Одра приподнялась, пытаясь отступить назад, но отступать было некуда: она находилась в тесном чулане. Странная женщина зашикала на нее, словно напуганную кобылу, которая никак не давала надеть трензель, а вовсе не на похищенную жертву.

Жрица тихо запела, хотя Одра не могла разобрать ни слова, и поднесла к ее губам деревянную чашку с водой. Несмотря на страх и желание плюнуть этой жрице в лицо… пить хотелось безумно. Вопреки воле, Одра сделала глоток.

Лишь когда кубок опустел, Одра почувствовала на языке маслянистый, горьковатый привкус. Это была не просто вода.

— Какого чё…

Мир померк еще до того, как жрица успела выйти за дверь.

ГЛАВА 8

Когда Одра снова пришла в себя, ее уже куда-то перенесли.

Она оказалась в огромном помещении, заполненном рядами трехъярусных коек, надежно закрепленных на полу. Осторожно заглянув за край своей постели, она поняла, что лежит на нижнем ярусе. Матрас под ней был тонким, едва присыпанным соломой. Сама мысль о том, что ее переносил кто-то незнакомый, заставила ее содрогнуться, а от качки корабля — ведь она сразу сообразила, что больше не находится на той маленькой лодке, — Одра перевесилась через край и ее вырвало.

Или вырвало бы, если бы в желудке хоть что-то осталось.

Ее тело болезненно скрутило от сухих позывов. Когда дыхание наконец выровнялось, она вытерла слезящиеся глаза и, затуманенным взором окинула комнату.

Одра была не одна.

Корабль был полон людей. Когда зрение прояснилось, она принялась разглядывать их уши, пропорции тел — все они выглядели людьми. И все были примерно ее возраста.

Кто-то лежал без сознания, с запекшимися ранами на головах и пятнами крови на матрасах. Другие сидели с отрешенными, стеклянными глазами, словно застряв в кошмаре наяву. Какая-то женщина кричала, царапая обшивку корабля так, будто чистой силой воли пыталась прорвать деревянный борт и… что? Доплыть домой?

Одра задалась вопросом, знает ли хоть кто-нибудь, сколько времени они уже в открытом море, но у нее не осталось сил даже на то, чтобы спросить. Зелье, которым ее опоили, все еще действовало. И она была не единственной, кто ощущал его остаточные эффекты. Те, кто не спал, не кричал и не царапал стены, выглядели точно так же, как она: вялыми и сонными.