— Медовухи всем? Даже мне? — спросил Эмайр, и его карие глаза лукаво блестели. Одра отстранилась, с подозрением покосившись на мальчика. Он только что отпраздновал свое тринадцатое наречение имени. Он даже не удосужился сбрить пушок над губой.

И все же она знала его лучше, чем кто-либо другой. За лукавством она видела, что он все еще потрясен пережитым, и, как бы он ни старался это скрыть, его плечи по-прежнему подрагивали.

Одра ухмыльнулась.

— Почему бы и нет? Маленькая кружка не повр…

Торговец, все это время не отходивший от окна и приклеивший взгляд к отступающей дымке снаружи, издал испуганный, удушливый звук, который прорезал возбужденный гул в комнате.

Это было единственное предупреждение, которое они получили перед тем, как пылающий факел разбил оконное стекло. Торговец сжался в комок, прикрывая голову, но осколки все равно задели его. Факел пролетел мимо и рухнул на бухгалтерские книги в снопе искр.

Стол мгновенно вспыхнул.

Торговец отпрянул в испуге. Одра сильнее сжала руку Эмайра, а сердце сковал первобытный ужас. Пламя перекинулось на диванчик, вышитую подушку и пол, языками заплясав на ножках стола.

Время словно замедлилось, а мысли затуманились от шока. Ее отец стоял посреди своего трактира, застыв с выражением полного неверия на лице. Так многое из мечты Камари уже обратилось в пепел: трактир так и не стал уютным семейным приютом, на который они надеялись, его любимая жена ушла из жизни, а теперь то, что осталось, занималось огнем, словно заготовленный хворост.

Камари с его сутулой спиной и искривленными, сведенными артритом пальцами уже не мог двигаться достаточно быстро, чтобы спасти остатки мечты, которую они с женой построили своими руками.

Она сделает то, чего он больше не мог — защитит «Фернуэлл». Она сохранит мечту родителей, как делала это всегда, вопреки собственным горьким чувствам к трактиру.

— Эмайр, воду, быстро! — скомандовала Одра. Но мальчик замер в ее объятиях, приковав взгляд к огню. Она слегка толкнула его в сторону кухни, и этого оказалось достаточно — он бросился туда со всех ног.

В кладовой хранились одеяла. Пока Эмайр приносит воду, она набросит их на огонь, чтобы сбить пламя.

Разве не из-за этого она никогда не уезжала? Почему даже после гибели Фиеры, когда здесь, казалось, ничего для нее не осталось, она так и не поддалась собственным эгоистичным желаниям и не заплатила торговцу, чтобы тот увез ее подальше из этого проклятого городишка?

Ради матери и отца. Она потушит огонь. Она спасет семейный трактир. Одра сделала шаг к кладовой шкафу, но тут же резко обернулась, когда входная дверь с грохотом распахнулась.

Одра поспешила закрыть ее, зная, что приток воздуха лишь раздует пламя. Но ее сердце рухнуло в пятки, когда она увидела, кто именно преграждает путь и мешает ей захлопнуть дверь. Страх пронзил ее тело, заставив закипеть каждую каплю крови в жилах.

Клубящийся туман застрял в дверном проеме, не позволяя рассмотреть фигуру вошедшего целиком. Во рту у Одры пересохло, и она поняла, что огонь — это сейчас наименьшая из ее забот. В ее памяти одна за другой пронеслись страшные истории об этом потустороннем присутствии — предания, которые шептали старики у костров или пели приглушенными голосами редкие странствующие барды, наведывавшиеся в «Фернуэлл». Поэты боялись питать этих чудовищ своими словами, но истории все равно жили — сонеты о кровавом насилии и заглушенных мольбах о пощаде.

Туман заволновался и начал отступать, словно извлекая из своей пепельной хватки скрываемую внутри фигуру. Первыми показались носки сапог, и взгляд Одры жадно уставился на полированную кожу. Длинные ноги в коричневых сшитых на заказ брюках. Длинное черное пальто с золотыми пуговицами касалось верха сапог, а его широкий воротник был поднят повыше от заходящего солнца. Широкие плечи натягивали накрахмаленную белую рубашку под плотно облегающим жилетом из шелка. Точеное лицо, острые скулы, заостренный подбородок и янтарные радужки глаз, в которых оранжевыми бликами отражалось бушующее пламя. Его выражение лица было настолько неподвижным, что напоминало глиняную посмертную маску народа давеллов.

Он даже не удосужился обнажить оружие, очевидно, не считая обитателей трактира достойной угрозой, хотя его рука лежала на рукояти. Рукоять была изогнутой, выполненной из белого золота и украшенной завитками и россыпью мелких серо-голубых сапфиров.

Но именно уши этого мужчины — нет, существа — заставили ее ахнуть. Они не были округлыми, как положено людям, а вытянулись, приобрели угловатые очертания и заканчивались острыми кончиками. На ее вздох существо изменило выражение лица, изобразив нечто вроде улыбки; изгиб его губ рассказывал истории о побежденных врагах и рухнувших империях.

Он переступил порог трактира так, будто был владельцем этого заведения — нет, любой земли, по которой ступал. Еще шестеро, одетые точно так же, веером рассыпались позади него.

Хотя одна женщина выделялась среди остальных и стояла особняком.