Она бросилась к парадной двери и распахнула ее. Туман уже преодолел утес в задней части трактира, но внутренний двор спереди был чист. Выбежав на площадь, она принялась звать брата, чтобы он уходил из конюшни, но неестественный порыв ветра заглушил ее голос. Она окликнула его снова. Даже сложив руки рупором и крича изо всех сил, она не могла докричаться — звук словно тонул.

Дело было не в том, что ветер превосходил ее голос по громкости. Напротив, весь мир будто приглушили, и само звучание притупилось настолько, что не могло пробиться сквозь особую густоту воздуха. Хотя свирепый ветер трепал ее платье, волосы, жаля глаза гравием, песком и обломками ракушек.

И все же, с глубоким леденящим ужасом осознала она, ветер не издавал ни звука.

Ей придется забрать его из хлева. Скоро Туман доберется до двора. Она открыла дверь трактира и захлопнула ее за собой, отрезая струйки пара, плывущие прямо над землей и норовящие пробраться внутрь. Туман, но он не обжигал ей лодыжки. По крайней мере, это оказалось лишь слухом.

— Одра! — крикнул отец с порога трактира, сжав дверь в кулаке.

— Он меня не слышит. Мне придется забрать его. Заприте дверь. Я постучу трижды, чтобы вы знали, что это я!

— Ты задохнешься, если пойдешь туда! — крикнул кто-то.

— Или сгоришь! — завопил другой.

— Не впускайте ее обратно. Туман может не остаться снаружи, как есть сейчас! — настаивал какой-то мужчина. Один из Кабанов из седьмого номера, подумала Одра, но она не была уверена, потому что уже повернулась, чтобы уйти.

— Вернись ко мне, Одра. — Голос отца был полон страха.

Дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной. Она не услышала щелчка замка, но почувствовала вибрацию дерева спиной. Натиск массивного дуба был единственным, что удерживало ее на земле, пока Туман пожирал мир.

Хотя Туман заглушал все вокруг, шум крови и стук собственного сердца грохотали в ушах диким хаосом. Ладони вспотели. Ей было так страшно. Страшнее, чем когда-либо в жизни. Она больше не видела конюшню.

Одра прижала рукав свитера к лицу, закрывая рот и нос, хотя знала: если в Тумане действительно есть яд, шерсть ее не спасет.

Мозаика, мамина мозаика, исчезла.

Она шагнула с площадки, и белое облако поглотило и ее.

Давящая тишина. Мир исчез. Она сделала неуверенный шаг вперед. Грудь сдавило, когда она затаила дыхание, отказываясь вдыхать Туман.

Туман стал еще гуще, чем всего секунду назад. Он давил на глаза и уши, а когда она судорожно попыталась вдохнуть, пересилив желание выжить ради ноющих легких, он попытался забиться ей в рот.

Вот что значит быть храброй.

Она услышала голос матери из другого времени, из иного мира, где Туман не был чем-то, о чем она вообще задумывалась, потому что он просто существовал — как небо наверху, океан внизу.

И все же слова Аиши звучали мягко, напоминая о временах, когда та с любовью сдувала влажные кудри со щек маленькой пухленькой Одры, перепачканных солью. Ее разбудила ласка матери, и она сонно моргала в растерянности. Была глухая ночь. Единственным светом в комнате было серебристое сияние луны.

Одра, должно быть, снова кричала во сне; горло саднило, и ей было больно сглатывать внезапные рыдания, вызванные воспоминанием о кошмаре, в ловушке которого она находилась. Он был полон существ, вырезанных из самого зла; вместо плоти на головах у них белели лишь выбеленные черепа. Никаких глаз, но они отслеживали каждое ее движение. Острые как бритва когти тянулись к ней, хватали ее. Они хотели разодрать ее.

Они хотели… Ей было слишком страшно сопротивляться, слишком страшно даже бежать.

Вот что значит быть храброй: бояться, бояться до такой степени, что едва можешь дышать или думать — но я хочу, чтобы ты все равно боролась, мой дар, боролась со всем, что тебя так пугает. Борись вопреки своему страху.

Тогда Аиша рассмеялась — ее смех был глубоким, теплым и знакомым, — кутая маленькое тельце Одры в лоскутное одеяло. Она вытащила бы ее из постели, чтобы прижать к груди, укачивая в той утешительной, инстинктивной манере, на которую способны только матери.

Одра, моя дикая девочка, когда тебе страшно, ты должна бороться… Бороться просто назло своему страху.

Одра зажмурилась, спасаясь от белизны, судорожно глотая воздух из-за острой, неистовой боли от тоски по матери, от желания, чтобы она была здесь, — как никогда в жизни. Она все еще чувствовала фантомную тяжесть материнских рук, обнимавших ее. Слышала стук ее ровного, неизменно размеренного, всегда спокойного сердца там, где лицо Одры прижималось к ее груди. Она словно перенеслась в прошлое, ощущая даже мягкость потертого одеяла — квадраты и стежки, ровесники самой Одры, туго обернутые вокруг нее.

Она сможет это сделать. У нее нет выбора.

Эмайр был там, снаружи.

Одра ходила от парадной двери трактира до конюшни каждый день своей жизни, с тех пор как научилась ходить; ей не нужно было видеть, чтобы знать, когда носок ее ботинка стукнется о порог конюшни и под ногами зашуршит слой сена.

Но ничто не могло подготовить ее к зловещей тишине. Не было привычного хруста сена, ни хора ржания, ни топота копыт.