Руки задрожали, гребки замедлились, несмотря на все ее отчаянные попытки заставить себя двигаться быстрее, ведь цель была так близко. Пальцы сводило судорогой, она едва могла сложить их вместе, чтобы рассекать воду — боже, как же ей было больно, а легкие грозили разорваться. Она выдохнула еще немного воздуха, и облачко пузырьков закружилось вокруг нее, устремляясь к поверхности, находившейся так высоко, чертовски высоко над ней, но выдох не принес облегчения и не заглушил зарождающуюся панику.

Разум исступленно требовал глотка воздуха. Мышцы груди начали сокращаться, имитируя вдох, но она намертво стиснула зубы, понимая: сто́ит ей приоткрыть рот, как она хлебнет воды, и на этом все закончится.

Совсем чуть-чуть, уже совсем близко, от предмета исходило тепло, а свет слепил настолько сильно, что та крошечная часть ее разума, которая еще сохраняла способность соображать, уже начала жалеть об усиленном зрении.

Так близко, так близко, она почти чувствовала его. Ее грудная клетка снова сократилась вместе с животом, в голове все плыло, требуя воздуха.

Еще мгновение — и она проиграет борьбу собственному телу, жадно глотнув воды, которая хлынет сначала в рот, а затем в легкие… Впрочем, она хотя бы слышала, что тонуть в холодной воде не так больно, как в теплой.

Несмотря на яркое сияние предмета, края ее поля зрения начали темнеть, а паника захлестнула с такой силой, что ей стало трудно заставлять себя плыть вниз, а не развернуться и безуспешно грести к спасительной поверхности…

Темнота наваливалась тяжелым пологом; легкие разрывало от крика, мышцы сводило судорогой, а способность координировать движения рук и ног исчезла окончательно. Единственной мыслью, бившейся в голове, оставался запрет: только не вдохнуть. Не вдыхай, не вдыхай, умоляю, ноги, гребите — подчинитесь моему приказу, твари…

ГЛАВА 43

У Одры уже не оставалось сил протянуть руку и схватить предмет, но, к счастью, она врезалась в эту штуковину напрямую.

Именно благодаря этому она с размаху вылетела головой вперед вместе с волной морской воды прямо со сцены, с болезненным шлепком приземлившись не просто в грязную слякоть амфитеатра Розен Холивере, а на сам предмет. Это оказалась та самая чертова светящаяся пирамидка, которую Хари дал ей подержать во время выбора гильдии. Тогда она еще не осознавала, насколько чертовски острым был ее кончик.

Ай, попыталась было сказать она, отталкивая предмет; пирамидка пару раз перекатилась и замерла на одной из плоских граней, словно только что не вонзилась ей в плечо. Но вместо слов из нее вырвались лишь влажные, хриплые, удушливые спазмы и куда больше морской воды, чем, по ее мнению, вообще могло поместиться внутри человека. А заодно и ее сегодняшний обед. И, пожалуй, всё, что она съела за последнюю неделю.

Значит, она все-таки наглоталась воды. Черт.

Столько усилий — и все ради капли силы воли.

Она снова содрогнулась, проведя порезанной и кровоточащей рукой по рту, а затем отряхнула нити слизи и слюны, тянувшиеся от губ к предплечью… И тут до нее дошло, что она не просто не одна — за ней наблюдали трибуны, забитые адептами, знатными особами и учеными.

— С возвращением, адепт. Вы вернулись первой, — произнес ученый Хари, сияя от гордости. Он тяжело дышал, так как только что сорвался с места и со всех ног бросился к краю сцены, чтобы поприветствовать ее первой. Он наклонился, взял ее под руку и рывком поднял на ноги.

Одра сгорела со стыда, почувствовав, что ноги едва держат ее — они все еще гудели от колоссального напряжения и холода. И тут она вспомнила: старые боги, забудьте про всё остальное, ведь на ней была лишь полупрозрачная ночная сорочка! Но когда она опустила взгляд на свое тело, на ней снова красовалась школьная форма. Одежда насквозь промокла от морской воды, но все детали были на месте, включая сапоги, вокруг щиколотки одного из которых обвился кусок ламинарии. Она нахмурилась. Почему-то именно это показалось ей самым странным во всей этой истории. Ведь секунду назад она была босиком. И в одной сорочке.

И тем не менее… Странно.

Как такое возможно?

Впрочем, она зациклилась не на том.

Ученый Хари снова поздравлял ее с тем, что она финишировала первой. Она с трудом заставила себя кивнуть ему и подобрала пирамидку из грязи, прижимая ее к груди, прежде чем ее со всех сторон обступила группа медиписцев. Один из них, с тремя серьгами в заостренном ухе, набросил ей на плечи шерстяное одеяло; другая, с золотистыми волосами, похожими на фиерины, протянула чашку горячего бульона; третий настойчиво повел ее к медицинской палатке, которую почему-то возвели прямо на сцене для возвращающихся адептов. Видимо, никто не ожидал, что кто-то из участников додумается вернуться, проехавшись на волне прямо с чертовой верхушки. А может, и ожидали — кто их разберет?

Закутанная в одеяло со встроенными согревающими инкрами, сидя на койке и допивая вторую чашку бульона, Одра наконец осознала главное: она выжила.

Она жива.

Она уже собиралась позволить себе пустить крошечную, едва заметную слезу облегчения, как на арене появился следующий участник.