Теперь, когда она поняла, что ей не придется стоять на сцене, вычерчивая те же инкры, что и все остальные, и надеяться, что она сделает это быстрее и лучше их, ей нужно было сменить ход мысли.

Она начала погружаться в панику — страх и неуверенность вихрем кружились внутри нее, пробуждая ту темную силу, что тоже таилась в ее глубине; силу, которая жаждала распрямиться, вырваться на свободу и пожрать все живое на своем пути.

Нет-нет.

Она силой затянула ее обратно, мысленно представляя, как та сжимается в тугой шар, а затем ухватилась за эту мощь воображаемыми руками, приказывая ей оставаться внутри, скрытой от посторонних глаз. Если за ней каким-то образом наблюдали или отслеживали ее, было жизненно важно держать эту силу запертой.

— Сосредоточься, Одра, думай дальше, — пробормотала она себе под нос.

Ей нужно было выиграть это испытание, причем быстро — используя такие инкры, которые больше никто не додумается применить, и исполняя их безупречно, со стилем.

И тут она вспомнила — инкру третьего уровня, которую она освоила всего пару дней назад. Она нашла ее в одном из свитков, переданных Хари. После нескольких дней упорных попыток она наконец овладела ею и… признаться честно, даже самой себе в этом не хотелось признаваться, но когда утихло ее личное торжество, она на долю секунды задумалась о том, как умно было бы применить ее на себе во время испытания Клинка, однако в конце концов решила, что это будет жульничеством.

Она не рассчитывала на то, что судьи не просто одобрят жульничество, но и станут его поощрять.

Но сейчас, используя заклинание здесь, она не нарушала правил. От нее и требовалось применять инкры в этом испытании; это было честно и все еще могло заслужить уважение судей так, как не смогло бы подложное читерство.

Дрожащими пальцами она развязала шнуровку, стягивавшую лиф, и распахнула ткань ровно настолько, чтобы получить доступ к груди, при этом продолжая прикрывать себя на случай, если кто-то из этих презренных зенаидских судей мог ее видеть — она была полна решимости не устраивать бесплатное шоу, хотя и понимала: стоит ей нырнуть в воду, как тонкая сорочка станет совершенно прозрачной и судьи смогут разглядеть ее тело во всех подробностях.

Неужели именно поэтому для испытания ей выбрали именно сорочку? Разве все остальные участники тоже были одеты лишь в ночные рубашки? Ради возможности поглазеть на тела адептов? Одра огляделась по сторонам, словно ожидая увидеть целую толпу знатных особ, стоящих на гребне дюны и наблюдающих, как она раздевается.

Сначала она думала, что наряд подобрали для того, чтобы она прочувствовала каждый порыв ветра, каждый укус лютых холодов… но если ее догадка верна и часть судей действительно принадлежала к знатным домам, планировавшим спонсировать адептов и вводить их в свои семьи, тогда было вполне в духе этой аристократии — захотеть оценить весь «товар» целиком и полностью.

Она вдруг почувствовала себя не больше чем лошадью на ярмарке, которую осматривают, чтобы оценить, хороша ли порода, и от этой мысли ее едва не вывернуло наизнанку.

Она отбросила это соображение в сторону, решив поразмыслить над ним позже.

Прямо сейчас ее пальцы синели, а в пальцах ног полностью пропала чувствительность — что было ужасно для дальнейшего пути, но все же лучше, чем та жгучая боль, которую она терпела до этого.

Развязав лиф и раздвинув ткань настолько, чтобы получить доступ к гладкой коже груди и при этом сохранить скромность, она принялась вычерчивать инкру на теле — вверх ногами, как можно ближе к сердцу, ведь нанесение глифа вблизи сердца многократно увеличивало его силу и долговечность.

И ей понадобятся все силы, что она сможет собрать, потому что если это сорвется, если заклинание не сработает, она замерзнет насмерть задолго до того, как доберется до приза.

ГЛАВА 42

Оде потребовалось больше времени, чем хотелось бы, чтобы успешно сотворить инкру.

Сначала она сомневалась, в какую сторону ее выводить, ведь смотреть приходилось на собственное тело, а не на кусок плоского пергамента на столе перед ней. Не говоря уже о том, что перо без чернил не оставляло следа на коже — инкре вовсе не обязательно было быть видимой, чтобы работать, но для столь сложного знака ей требовалось видеть его, чтобы каждая петля, завиток и поворот получились идеальными.

Но хуже всего было то, что от холода пальцы онемели, хватка на пере ослабла, и она постоянно сбивалась, из-за чего магия угасала, а заклинание рассеивалось.

Ей приходилось начинать заново не один раз, и лишь когда она подумала о том, чтобы вновь открыть свою рану и использовать кровь вместо чернил в качестве ориентира, у нее все получилось — и даже тогда она сдерживала слезы не столько от боли, сколько от разочарования и ненависти к самой себе. За то, что она черт возьми недостаточно хороша — за то, что никогда не была достаточно хороша.