За глазами вспыхнула жгучая боль, и меня охватила волна тошноты. Я чувствовал, как его пальцы проникают все глубже и глубже в мой разум. Я стоял в порфировой комнате — семилетний мальчик, а рядом со мной находился Криспин. Мы прокрались, чтобы увидеть тело нашей бабушки, леди Фуксии, которую уничтожило Время. Я приподнял саван, закрывавший ее лицо, и увидел швы, которые закрывали ее пустые глазницы. Там была Кира, плачущая, приросшая к месту, и боль в том месте, где кольцо отца рассекло мне лицо, точь-в-точь как когти самого Пророка.

Грязная вода сомкнулась на бедном лице Кэт, кровь пропитала мои сапоги в гипогее Колизея. Я увидел, как свет покинул разноцветные глаза Гиллиама, и вспомнил разноцветные глаза мальчика в Дхар-Иагоне.

«Хороший ли я человек?» — спросил я, почувствовав, как Валка обняла меня.

Но Валка была мертва.

Горе тоже могло убить меня. Мир ускользал из-под моих ног.

«Пусть все закончится», — прошептал голос. «Пусть все закончится».

Голос был моим — и в тоже время не был.

Гхен лежал мертвым в луже собственной крови, убитый слугами Крашенного. Хлыст смотрел на меня, и на его честном лице сражались ярость, стыд и смятение. Я увидел его висящим на дереве, с седыми прядями в рыжих волосах, и заплакал, но не отрывал взгляда от тех глаз, которые смотрели на меня в ночи.

Я не знал.

Он не спасет тебя... сказал Сириани-Миуданар. Не тебя.

Августин Бурбон погиб во вспышке пламени, поглощенный моей местью. Нобута Отиоло истекало черной кровью у моих ног.

Не тебя.

Земля под моими ногами была твердой. Снова твердой сталью.

В старом городе, вдали от того места, где землекопы прорыли новые каналы, было холодно, и очень мало еды. Я голодал, ползая на четвереньках по всем узким местам, высасывая мясо из костей.

Но не все — никогда все.

Всякий раз находя какие-нибудь отбросы, я заворачивал их в тряпки и нес в зубах к воде, туда, где, по крайней мере, мы были в безопасности. Там я спрятал ту, кто дала мне жизнь.

«Почему ты меня кормишь?» Этот вопрос раздражал меня. «Это ты должен есть».

«Я ем достаточно».

Это никогда не было правдой.

«Яма...» Она всегда спорила. Не понимала. Без нее у меня не было бы ничего. Не имело значения, что у нее не было ног, что она потеряла их вместе с рукой в схватке, которая привела ее к отравленной воде. Она была моим миром. Всем моим миром.

Яма.

Я почувствовал прилив ярости, печали и триумфа одновременно. Яма было яйцом на языке Се Ваттаю.

Яма.

Что-то сломалось, и я сделал шаг вперед. Я оказался в темном месте, пещере из черного камня, а вокруг меня витал бледный свет, освещая на скалах грубо высеченные кривые круги, формы, выкованные в подражание отпечаткам его рук.

Он был здесь. Даже здесь.

Неужели нигде не безопасно? Достаточно далеко?

Плюх.

Что-то плескалось в воде у моих ног, и, опустив взгляд, я увидел маленькое, уродливое существо, нечто из живой глины. Оно посмотрело на меня снизу вверх, и на его гладкой белой морде отразилось удивление. На стене пещеры росли плоды какой-то мицелиальной структуры, и я протянул руку и сорвал один из них своей темной блестящей рукой. Наклонившись, я предложил его животному, видя его потенциал. Оно было маленьким, но все они были маленькими по сравнению с безграничностью всего, что он создал.

В одном атоме водорода было достаточно энергии, чтобы зажечь планету.

В этом существе было более чем достаточно, чтобы сжечь все вокруг.

Невинное и бесстрашное, существо встало и взяло пищу, которую я ему предложил.

Я бы сделал его великим.

Меня словно ударило, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Я на мгновение потерял концентрацию, соблазнившись открывающимися тайнами. Они отвлекали меня. Препятствия на моем пути.

«Лорд Марло!»

Умри сейчас!

Tel kures!

Wemma udantha wo!

Она была там, где я ее оставил, прислонившись к стене заброшенной кожевни. Сверху свисали рулоны белой кожи человека. В воздухе все еще витал запах гнили и извести, а вода, которую я поднес к губам своей создательницы, была горькой и маслянистой.

«Позволь мне умереть, маленький Яма», — попросила она.

«Нет».

«Яма...»

«Я сказал нет!»

Ее рука схватила мою, остановила чашку и пролила воду на ее обнаженную, изъеденную язвой грудь. Это было все, что у нее осталось — эта рука. Даже зубы выпали и не выросли снова. «Daqasa paqari wo, Yama-kih».

Ты должен есть.

«Я ем достаточно».

«Крови недостаточно!»

Я висел на воротах Дхар-Иагона, с разорванным плечом, обнаженный и униженный, не в силах больше двигаться. Урбейн стоял на крепостной стене и смотрел вниз своим отвратительным, получеловеческим лицом. «Я заполучил ее, - сказал он, как всегда насмешливо, - способами, которых тебе никогда не понять».

Я мог только висеть там.