Сам император лежал на кровати белоснежной, как медицинская одежда. Как болезнь. Как Империя. Он, казалось, не заметил нашего прихода — ни один герольд не провозгласил нашего прибытия, ни один ликтор не ударил своими фасциями по плиточному полу. Он лежал, уставившись в яркий медицинский свет на потолке, зеленые глаза прикованы к чему-то, чего никто другой не мог видеть. Кто-то накрыл императора белой простыней, завернув ее ему под правую руку и перекинув через левое плечо, так что из-под покрывала были видны только его лицо и правая рука. По тому, как висела простыня, я догадался, что Врабель отрезал ему левую руку за несколько недель, прошедших с тех пор, как я в последний раз видел Его Светлость.

«Вильгельм», — сказал я без предисловий, без представления и обращения.

Никто не возразил.

Золотая маска лежала на стальном подносе у постели больного.

Лицо, повернувшееся ко мне, было тем же, которое я видел ранее в резервуаре: покрытое струпьями, шрамами, опухшим слева и с новыми, непрекращающимися наростами. Губы его шевельнулись, но какое-то время не было слышно ни звука. Затем он улыбнулся, и улыбка стерла большую часть муки с его лица. «Кузен», — тихо сказал он. «Ты пришел».

«Сириани Дораяика мертв», — сказал я и увидел, как Цезарь с торжеством прикрыл глаза.

«Значит все кончено», — произнес он. «Орда... развалится на куски. Это... конец».

Бледные глаза доктора Врабеля были устремлены на меня. Мужчина стоял рядом с постелью императора, одетый в технический стеганый белый костюм, его лицо под шлемом, который защищал его от болезни императора, было удрученным.

«Еще нет», — сказал я, возвращая свое внимание к Его Величеству. «Еще не совсем».

Кассандра осталась стоять в нескольких шагах позади меня.

Лицо Вильгельма представляло ужасную картину — это было царство язв, мокнущих ран, гниения — воплощение Империи. Но он поднял руку, сжал пальцы — они были обнажены — в кулак, который дрожал то ли от паралича, то ли от эмоций. «Нет, кузен», — сказал он, уже более решительно. «Все кончено. Ты это сделал».

«Наблюдатели остались», — ответил я, заметив, как поникло лицо Врабеля, когда он пробормотал слово «Наблюдатели». Но время секретов давно прошло. Каждый человек в системе видел монстров собственными глазами или знал кого-то, кто это видел. Ни один из них — ни один из многих миллионов — не мог отрицать жуткую правду.

История закончилась. Началась эпоха чудес.

«Я ранил одного из них», — пояснил я. «Другого отбросил назад и выиграл для нас немного времени... но я не могу победить их. Не без «Астрофага».

Кулак Вильгельма упал на покрывало, и, казалось, утонул в подушках, как будто сила тяжести, действовавшая на него, изменилась. «Тогда пришло время», — выдохнул он наконец.

«Пришло время», — согласился я, придвигаясь как можно ближе к разделяющей нас стерильной мембране. «Вы должны увести своих людей в безопасное место. Должны подать сигнал к общему отступлению. Сьельсины...»

Рука снова поднялась, ладонью ко мне: безмолвный приказ.

Несмотря на обстоятельства — его слабое здоровье, мою силу, мои достижения — он все еще обладал достаточной силой притяжения, чтобы остановить мой язык.

«Нет».

Это слово было как свинцовый груз. Нейтроний. Падающее звездное железо.

Нет.

«Нет?» Я был так близко к мембране, что мой нос почти касался тяжелого пластика. «Вильгельм, оружие готово к запуску. Флот сьельсинов рассеян. С исчезновением Дораяики они остались без лидера. Между ними и их богами нет связи. Они не узнают, что мы сделали, пока свет не достигнет их... а к тому времени будет уже слишком поздно. Теперь этот корабль - сердце Империи. Государство нуждается в вас!»

«Государство...» — это слово зажглось смыслом, словно оголенный провод, — «нуждается... в императоре». Лицо Никифора могло бы быть тысячелетней штукатуркой. Макияж отслаивался, придавая лорду-камергеру вид, напоминающий не что иное, как самого Пророка. Его губы сжались, брови сдвинулись, когда Вильгельм сказал: «Оно не нуждается во мне».

Я повернулся к нему, поморщившись от боли, пронзившей мою руку.

Я знал, что он имел в виду, что он должен иметь в виду. «Ваше сиятельство, — сказал я наконец, вновь устанавливая между нами некоторую формальную дистанцию, — я должен отказаться».

«Ты не должен отказываться», — возразил Вильгельм. «Другого выхода нет. Александр — ставленник Капеллы. Матиас — тоже. Аврелиан мертв. Наши другие сыновья и дочери либо мертвы, либо разбросаны по миру. Наши братья стары — те, кто остался, и у них нет потомства. Наши...»

«Будет война», — сказал я, перебивая его возражения. «Они скажут, что я подкупил Селену, что я подчинил ее своей воле...»

«Селена?» Вильгельм покачал головой, подавляя приступ кашля. « С Селеной все будет в порядке. Ты будешь ее щитом». Его рука, все еще поднятая, превратилась в укоризненный перст. «Но ты должен воссесть на Солнечный трон, Адриан. Не Селена».

Тогда океан, черный, как вечность, нахлынул на меня, и челюсти вечности быстро сомкнулись вокруг моей талии. Император, подумал я, отшатываясь. Я?