Сьельсины окружали меня с обеих сторон, рыча, смеясь, бросая в меня дерьмом и гнилым мясом, когда я проходил, со связанными руками, по серому песку. Я шел в Актеруму, чтобы быть снова казненным. Чтобы возродиться. Дети существа, которое я нашел у воды, стали великим народом. Моим народом, а не его.

Я отнял их у него, как он отнял у меня все.

Все.

Я хорошо помнил все, что потерял. Мир наверху. Мир прежде.

За пределами.

Каждый из нас был создан для какой-то цели, славной и чудесной. Моя сестра была создана, чтобы пасти звезды, держать свое стадо на месте и ухаживать за ним, чтобы оно никогда не умирало. В начале она была сияющей, ее улыбка была прекрасна, как ее солнца.

Я был создан для другого. Создан, чтобы служить.

Он создал меня, чтобы я вел его детей, тех, кто пришел раньше. Я видел их тогда, маленьких существ, так похожих на крабов Земли. Они должны были стать великим народом. Должны были расти, подниматься, отмечать звезды за своими водами и удивляться. Я должен был учить их, пасти их, как моя сестра пасла звезды. Я был функцией, духом эволюции, становления. Но к чему это привело? Само время было нарушено, оно сломалось в тот момент, когда другие объявили о своем пришествии, и в этот момент все изменилось. Мой народ был обречен на гибель. Вайарту. Все, что я должен был построить, все, для чего я был создан, будет потеряно, уничтожено временем. Это он называл мудростью.

Как черна была тогда моя ярость и мое отчаяние.

Это все, для чего я был создан? Чтобы пасти проект, обреченный на провал еще до того, как он начался? Мог ли я смотреть, как они живут и умирают? Нет. Нет. Лучше было положить конец, создать свой собственный конец, взять все, что я мог, из творения до его конца. Я взял бы их себе, спас бы, если смог, и перенес из этого неудавшегося творения в одно из моих собственных. Я мог это сделать. Я знал, как. По крайней мере, так я думал. А когда потерпел неудачу, я сам их уничтожил.

Пусть это закончится.

Пусть все закончится.

Сирота выскользнул из материнской утробы, родившись в грязи и крови. Он зарычал на меня, испуганный, напуганный тем, что был брошен в эту жизнь. Клон Валки упал на колени у моих ног. Язык Кассандры вывалился из уст под властью Ушары, и та часть меня, которая не была мной, хихикнула от радости, увидев, как его вещи унижены. Глаза дануанцев светились мертвенно-белым светом в залах моего «Демиурга», их лица были красными от крови жертв.

И Катрает горел.

Я ударил кулаком по окну, почувствовав, как оно разбилось вдребезги.

Воля Миуданара была страшным грузом, титанической плитой, придавившей мои плечи.

Я почувствовал, как черная офицерская шинель упала на пол.

«Daqasa paqari wo», — сказала моя мать, положив белую руку мне на лицо.

Я не хотел ее есть.

Она была всем, что у меня было, дала мне все, что у меня было.

Но она умирала.

«Таков порядок вещей», — сказала она и обнажила горло, крепче сжимая мои волосы рукой. «Крови недостаточно».

Она была права. Я знал, что она права.

Она прижала мое лицо к своей шее, как делала это тысячу раз раньше. Я всегда отказывался кусать. Отказывался вцепляться. Вместо этого вцеплялся в какое-нибудь более твердое, более безопасное место.

Я был так голоден.

Я укусил.

Горячая кровь хлынула мне в рот, потекла по подбородку, по груди. Ее рука никак не ослабевала, никак не отпускала меня. Даже в смерти.

Я больше не был голоден.

Но я был один, и больше не был Ямой — ведь кем я был без нее?

Таков порядок вещей. Ее слова стали моей мантрой.

Но если таков порядок вещей... Почему же тогда на сердце у меня так неспокойно?

Мое собственное сердце разрывалось от жалости к тому существу, которым я был тогда, к маленькому Яме. В конце концов, яйцо вылупилось и породило ужас. Но бедный Яма был мертв, хотя и не умер вместе со своей матерью, как он думал. Мое сердце вновь наполнилось жалостью. В начале нет ничего злого. Ни в Дораяике, ни в его расе. Ни в самих Наблюдателях.

Наблюдатели...

Я увидел их тогда, какими они были в начале: чистыми, сияющими, сотканными из живого света. Я увидел их... и услышал их песню, музыку, похожую на звук десяти миллионов голосов, сплетенных воедино. Она простиралась от самых вершин до самых глубин, наполняя творение, пока каждый уголок всего сущего не задрожал от радости. Каждый привнес в песню себя — себя, что бы то ни было — каждый был живым инструментом.

Я видел Миуданара, Ушару рядом с ним и других. Я слышал их пение, их участие в формировании и поддержании творения. Улыбка Ушары была чем-то сияющим, а не кошмаром, и красота ее сияния поразила мое сердце состраданием, удивлением и великой радостью.

И я заплакал, почувствовав, как слезы наполняют мои глаза, даже когда я смотрел в глаза монстру.

Я понял часть того, что он потерял, и мне показалось, что боль этой потери уничтожит меня. Вес его горя был как вес гор, его ярость — как море, как бури Ивейна или огонь в сердце звезды этой системы.