Она вздрагивает, но не отдергивает ногу.

— Что ты делаешь?

— Осматриваю раны.

На ее лице мелькает выражение, очень похожее на растерянность, и у меня сжимается грудь. То есть, блядь, она что, не привыкла, чтобы о ней заботились?

Молча проклинаю себя за эту мысль. Конечно, о ней никто не заботился. Семья видела в ней чудовище.

Они избегали ее — по крайней мере, Кэтрин и родители. Конечно, они не заботились о ней.

От этой мысли хочется свернуть Кэтрин шею. Не виню Афину за то, что она отвергла предложение сестры исцелить ее. Готов носить девушку куда угодно, сколько потребуется, прежде чем позволю Кэтрин прикоснуться к ней.

Почему ее сестра хотела, чтобы она осталась с Министерством? Это до сих пор не укладывается в голове. Разве что ненавидит сестру настолько сильно…

Сама мысль, что кто-то может ненавидеть Афину, зажигает в груди жгучую ярость.

— Почему? — спрашивает она.

Продолжаю осматривать ее ступню, убеждаясь, что в порезах не осталось грязи.

— Почему — что?

— Почему тебе не всё равно? — голос более робкий, чем ожидал. — Почему ты помогаешь мне? Мы же должны ненавидеть друг друга, помнишь?

Я усмехаюсь.

— Это было до того, как выбрались из той богом забытой темницы. И до Притязания.

— Значит, ты помогаешь мне, потому что мы связаны.

Держу ее лодыжку, но откидываюсь на пятки, чтобы смотреть снизу вверх.

— Притязание тут вообще ни при чем.

Глаза Афины расширяются, будто она так же ошарашена моими словами, как и я сам. Это было мое прикрытие последние несколько недель. Что она волнует меня только из-за Притязания. Что я помогал ей, лишь потому что пройти его — мой билет из гребанной темницы.

Но где-то по пути, в одну из темных ночей, под струями душа или пока она шепталась с Мэгс, всё изменилось. И мои чувства только усилились, когда получил доступ к ее воспоминаниям.

Вдруг понимаю, что защищал бы ее вне зависимости от Притязания.

Почему? Наверное, потому что я самый большой дурак из всех, кого знаю.

Не привязывайся. Ни к кому не приближайся. Вот мое главное правило. Не позволяю себе волноваться ни о ком, кроме Мэгс. Особенно если им суждена та же участь, что и моему первому другу детства. Тому, которого я убил, пока он смотрел на меня в ужасе.

Но теперь это всё далеко позади.

Афина ничего не говорит, пока я встаю и поправляю полотенце. Но отворачивается, прежде чем позволяю ткани упасть на пол.

— Давай, — говорю, натянув штаны. — Тебе нужно поспать.

— Нам обоим.

Усмехаюсь и протягиваю руку.

— Со мной всё будет хорошо. Не волнуйся за меня.

Афина опирается на мою ладонь и спускается со столешницы.

— Я волнуюсь за тебя.

Мое сердце, черт возьми, дает трещину. Да, блядь, я так влип.

Она удерживает мой взгляд несколько секунд. Достаточно, чтобы разжечь тени, что струятся по моим венам. Они хотят ее. Хотят защищать. Хранить в безопасности. Исцелять.

Хотят ее поглотить.

Но я уже слишком много взял. Больше не прикоснусь к ней, пока она сама не попросит. И даже тогда — только если это будет по ее собственной воле.

Черт, я бы ни за что этого не допустил. Никто, кроме меня, больше не увидит ее такой.

Прежде чем успеваю сделать глупость — например, провести большим пальцем по ее розовым губам, — Афина поворачивается и выходит в спальню.

Мэгс всё еще раскинулась на кровати, так что устраиваюсь на полу у окна и вытягиваю ноги перед собой. Месяцами спал на койке. Это ничуть не хуже. На самом деле, мне удобно, как никогда. Здесь я знаю, что дверь заперта. Знаю, что Директор не ворвется, чтобы отнять у меня Мэгс.

И впервые за долгое время у меня в душе действительно зарождается надежда, — хочу верить, что будущее возможно.

 

Бенедикт запускает пальцы в темные волосы и шумно выдыхает.

— Я не могу просто телепортировать нас всех обратно. Это было бы самоубийством.

— Почему нет? — спрашиваю я. — Раньше же получилось!

— Потому что они не ожидали, что я помогу вам. Черт, я и сам от себя этого не ожидал.

Мы впятером стоим в своем номере в гостинице. Тесновато, но когда Кэтрин с Бенедиктом приносят завтрак, мой желудок снова громко урчит, и я скрепя сердце позволяю им войти.

— Мы не можем вернуться, — говорит Кэтрин. — Только если идти сдаваться.

Маргарет склоняет голову набок, театрально слизывая масло с хлеба.

— Иногда думаю, Кэтрин, — серьезно, а что с тобой не так?

Я давлюсь смехом.

Кэтрин ахает и прижимает руку к груди.

— Прости?

Маргарет пожимает плечами, вид у нее совершенно беззаботный.

— Очевидно, с тобой что-то глубоко и тревожно не в порядке. Просто пытаюсь понять, что именно.

Синнер кашляет, а лицо Кэтрин заливается краской.