Вместо того чтобы открыть ее, прижимаюсь ухом и слушаю.

— Чего ты хочешь? — шепчет она.

На мгновение кажется, что она меня услышала. Но прежде чем успеваю ответить, другой шепот прорезает ночной воздух.

— Предупреждаю тебя в последний раз, Фина. Мы можем улизнуть отсюда. Можем уйти до рассвета. Они ни за что нас не найдут.

Кэтрин.

— Ты шутишь?

Пауза.

— Я не уйду, — голос Афины снова тверд, полон ярости. — Я нужна этим людям.

Кэтрин издает презрительный смешок.

— Ты серьезно выбираешь этих людей вместо собственной семьи?

— Эти люди теперь моя семья. Тебе не понять такую преданность. И разве не ты первой бросила свою семью? — приглушенные голоса становятся напряженнее.

— Ой, да брось. Ты бы не узнала семью, даже если бы она смотрела тебе в лицо! Поэтому у тебя никого и не осталось! Ты убила Мать. Убила Кайлара, потом Отца. Тогда-то я и поняла, что пора убираться. Даже милую Жасмин убила. Никогда бы не подумала, что ты на такое способна. А меньше чем через тридцать шесть часов ты убьешь и меня.

— Замолчи.

Приходится сдерживать желание распахнуть дверь и выжать последний вздох из мерзкой глотки Кэтрин. Она понятия не имеет, какую цену имеет дар, подобный тому, что есть у Афины.

Она платила цену много, очень много раз. Платит каждый раз, когда закрывает глаза, каждый раз, когда мучительные воспоминания проносятся в голове.

Уж я-то знаю.

— Ты рассказала ему всё?

— Прекрати, Кэтрин.

— Он думает, вы с ним похожи? — смеется Кэтрин, тон голоса — чистая злоба. — Думает, вы оба — повелители смерти, проклятые даром и готовые уничтожить Министерство?

— Я сказала, хватит!

Ни одна из сестер больше не произносит ни слова, но слышен шорох ткани и звук приближающихся шагов.

— Ты чудовище, Фина. Хуже, чем повелитель смерти. Хуже любой тройки. Ты знаешь это, правда? Таким, как ты, нет искупления. После того, что сделала.

— Тогда почему тебе не всё равно? Если я такая пропащая и правда думаешь, что мы провалимся, почему не даешь попытаться? Почему не даешь мне попасться? Зачем ты вообще здесь?

— Пытаюсь убедить тебя работать ради общего блага. Помочь Министерству. Тогда ты хотя бы будешь убивать по правильным причинам.

— А что бы ты сделала? — спрашивает Афина, голос дрожит так, что у меня сжимается в груди. — На моем месте, что бы ты сделала?

Представляю, как Кэтрин кривится, глядя на сестру. Ни уважения. Ни любви.

— На твоем месте я бы давным-давно покончила с собой. Миру было бы лучше без тебя. И как только Министерство снова тебя получит, они это увидят.

Едва слышу звук ее удаляющихся шагов за грохотом собственного сердца. Дверь открывается прежде, чем осознаю, что делаю. Афина стоит в коридоре, плечи опущены, ноги босы, глаза остекленели.

Когда дверь за мной тихо закрывается, мягко беру ее за руку.

— Эй, — шепчу я. — Что ты тут делаешь? — не стану тревожить ее боль еще сильнее, признаваясь, что слышал весь этот душераздирающий разговор.

Афина открывает рот, затем закрывает, не ответив, — взгляд прикован к полу. Она потерялась где-то, куда не могу за ней последовать, — где-то глубоко в пещерах своего сознания.

Меня убивает видеть эту боль, понимать, что я не могу пробиться к ней. Бесит, что Кэтрин загнала ее туда одной лишь ложью и ненавистью.

— Афина, — провожу пальцем по ее щеке, пытаясь вывести из оцепенения. — Афина, вернись ко мне.

— Не хочу быть чудовищем, — ее голос никогда не звучал так слабо. — Никогда не хотела быть такой.

— Ты не чудовище. Знаешь, что нет.

Она наконец поднимает глаза, полные слез.

— Я убила свою семью, — слова едва слышны. — Хотела их смерти. Поэтому они мертвы.

Одна-единственная слеза срывается с ресниц и скользит по щеке.

Не колеблясь, подхватываю Афину на руки и прижимаю к себе.

Она такая крошечная, но обвивает руками мой торс и крепко сжимает в ответ.

Черт, я едва не умираю от облегчения.

И вот так она плачет. Всё тело дрожит. Слезы льются и льются, пока не пропитывают мою рубашку насквозь. Она зарывается лицом мне в грудь, заглушая рыдания. А я всё держу ее. Держал бы вечно.

— Я ненавижу себя, — шепчет она. — Кэтрин меня ненавидит, но это не важно. Никто не ненавидит меня так, как я сама.

Не думал, что у меня есть сердце, но в этот момент чувствую, как оно разбивается. Раскалывается. Покрывается льдом.

— Не переживай, — целую ее в макушку, будто это поможет. Будто могу пробиться сквозь оцепенение, что окутало ее. — Я тоже себя ненавижу.

Ее сестра ошибается. Мы похожи. Нет ничего, что могла бы сделать Афина, чтобы я отвернулся от нее. Теперь она — часть меня. Ее душа — часть моей души.

Таким, как Кэтрин, никогда нас не понять. Ей никогда не узнать, каково это — стоять одному в темноте ночью, желая боли, желая конца.