Я не успеваю далеко продвинуться в попытках разгадать эту загадку, как в голову ударяет новая волна боли, выбивая любые мысли и превращая меня в жалкую, скулящую кучу.

Рив подхватывает меня на руки так легко, будто я ничего не вешу. Я бы стала сопротивляться, но сил пошевелить хоть единым пальцем не осталось.

Мы проносимся мимо нескольких слуг, едва успевая ворваться во дворец. Одной из них он бросает на ходу:

— Пусть лекарь срочно идет ко мне в покои.

Ко мне.

Я замечаю, как на лице женщины мелькает изумление, прежде чем она торопливо кланяется и бросается выполнять приказ. Мы спешим в противоположном направлении, и сквозь туман в голове до меня доходит простая истина: меня несут в личную спальню короля Мурена.

Затем я закрываю глаза и теряю сознание прямо на его груди, пытаясь спастись от подступающей тошноты.

Глава двадцать первая

Я вращаюсь в буре борющихся стихий — тепла и боли; мягких простыней и грубых рук; опьяняющего аромата зимы и теплого меда, испорченного запахом алкоголя и едких целебных трав. Все это закручивается воронкой, а я вцепляюсь в простыни, пытаясь заставить это прекратиться.

Но это не прекращается.

Однако в конце концов буря стихает, и постепенно я начинаю острее ощущать свое тело — тяжелый и холодный предмет, лежащий у меня на лбу. От этой тяжести почему-то охватывает паника. Я пытаюсь мотнуть головой. Тяжесть соскальзывает, и в тот же миг меня пронзает резкая боль за глазами — от чего паника становится только хуже, ведь это слишком напоминает ту агонию, когда мой правый глаз лишили зрения. Я не могу сдержать тихих стонов, срывающих с губ.

— Тихо. Ты в порядке. Просто не двигайся.

Я подчиняюсь, замирая лишь потому, что узнаю в низком голосе Рива, и всё, что произошло, накатывает на меня лавиной единым потоком.

Этот холодный, лесной запах с ноткой сладости внизу… он принадлежит ему. Мягкость под моей кожей… его шелковые простыни. Потому что я нахожусь в его постели. В его комнате.

Приближающиеся шаги. А затем осторожное касание — его рука возвращает холодный компресс на место, на мой лоб. Облегчение наступает мгновенно. Его рука задерживается на секунду, бережно поправляя повязку и усиливая успокаивающее давление.

Утешает меня.

Король Мурена утешает меня, пока я лежу в его комнате, обращаясь со мной с той деликатностью, с какой обычно относятся к павшей возлюбленной. Или, может быть, к охапке колючих ветвей, которую кто-то ради шутки бросил ему в постель. Не знаю. На данный момент я оставила попытки понять, что же он на самом деле думает обо мне.

Сама я хочу отшатнуться. Но опять же, не могу найти в себе силы. Поэтому вместо этого я закрываю глаза и позволяю этому моменту случиться, снова погружаясь в тот кружащийся шторм тепла, воображая, как меня обнимают руки, впечатывая это тепло глубоко в тело. Руки моей мамы. Моего отца. Малахи. Марты. Брайар.

Я стараюсь не концентрироваться слишком сильно на том, как именно прикасается ко мне Рив.

Но это трудно.

Его движения точны, время от времени он поправляет компресс, прижимая его точно к тем пульсирующим точкам, которым требуется облегчение. Затем его касание опускается ниже, скользя по моим царапинам и синякам. В какой-то момент он на мгновение отнимает пальцы, лишь затем, чтобы вернуть их обратно, перемазанными в какой-то густой мази, которая приятно покалывает при соприкосновении с кожей.

Мой голос срывается, и двигать пересохшими губами больно, но в конце концов мне удается выдавить из себя слова:

— Я слышала, как ты просил слугу позвать лекарей…

— Да, просил.

— Ты же не лекарь.

— Не по призванию. Но это еще один из тех банальных навыков, которые я освоил за годы, наряду с кулинарией.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он методично расставляет на прикроватной тумбочке баночки с различными мазями, бинты и прочие припасы. Медленно приподнимаюсь, чтобы всё это рассмотреть.

Интересно, не сам ли он разработал некоторые из этих лекарств, точно так же, как рецепты, которые он создает на кухне? И не приобрел ли он этот навык по той же причине, по какой занялся готовкой: ради своих братьев и сестер. Какая бы хворь ни подтачивала их всех, он, похоже, полон решимости исправить это самостоятельно — исправить всё, что в его силах.

Странное, нежеланное сострадание зарождается во мне, когда я осознаю, что в этом мы тоже похожи; я знаю, каково это — отчаянно цепляться за контроль, испытывать жгучее желание сделать хоть что-то, хоть что-нибудь, чтобы изменить ситуацию, когда тебе кажется, что ты столкнулся с чем-то несокрушимым.

— Настоящий врач приходил и ушел какое-то время назад, — сообщает он. — У вас был с ним полноценный разговор.

Я смотрю на него пустым взглядом.

— Ты ничего из этого не помнишь, верно?

— Я… нет. Не помню.

— Значит, он был прав, когда предостерегал меня и просил не переносить тебя. Ты была в ужасном состоянии.

«Почему тебе есть дело до этого?» — хочется спросить мне.