Мое сердце в настоящем стучит так же яростно, как и тогда. Я пытаюсь зажмуриться от воспоминаний, но они продолжают идти, возвращая меня в прошлое, и теперь я бегу, снова и снова выкрикивая имена родителей…

Ответом мне становится дракон, поворачивающий в мою сторону свои маслянисто-черные глаза. Его серебристо-черная чешуя блестит настолько ярко, что отражает окружающее пламя, из-за чего кажется, будто он горит изнутри каким-то адским огнем.

С ревом он бросается на меня.

Малахи отталкивает меня в последний момент.

Мне удается избежать атаки дракона, но я спотыкаюсь о чьего-то бездыханного тела, усеявшего землю, и падаю лицом вниз в пылающие руины места, которое некогда называл домом. Тлеющий, зазубренный кусок дерева вонзается мне в глаз. Боль настолько невыносима, что на несколько мгновений я теряю себя, мир кренится и ускользает, пока я шатаюсь и падаю навзничь.

Сознание в конце концов возвращается.

А вот силы — нет.

Я пытаюсь, но не могу заставить себя подняться, даже когда слышу, как к истошно кричащим и указывающим пальцами людям приближается толпа. Даже когда понимаю, что указывают они на Малахи, на Малахи, которого утащило в когтях того самого дракона, что пытался убить меня.

В моих мыслях, здесь, посреди лагеря Мурена, я до сих пор слышу, как его разрывают на части. Я все еще слышу свое имя — последнее, что он произносит, прежде чем изойти мучительным криком, затем вздохом, а затем… тишиной.

Сквозь клубящийся дым и расплывчатое зрение я смотрю, как кровожадный зверь уносит его разбитое тело. Я давлю в себе всхлипывание, когда другой дракон сталкивается с убийцей, пытаясь вырвать моего жениха из его хватки; известно, что они играют со своей добычей и дерутся за нее.

Кошмары о том, как тело Малахи перебрасывают друг другу, начались тогда, когда я закрыла глаза посреди этого горящего города, и с тех пор они не прекращались.

Наконец я стряхиваю с себя воспоминание.

Я задираю лицо к небу, стараясь больше не смотреть на костер. Каждый отблеск его света затягивает узел в моем желудке и приближает к тому, чтобы меня вырвало. К тому, чтобы закричать. К тому, чтобы всхлипывая, выдать признание о том, что я видела, что я чувствовала, о чем никому не рассказал. В каждом шипении дымящегося пламени я слышу шепот вопроса, который преследует меня уже пять лет.

Могла ли я спасти их всех?

Проходит еще час.

Я то проваливаюсь в забытье, то возвращаюсь в сознание, все еще пытаясь сформулировать план, но борясь и с истощением, стараясь при этом держать травмирующие отголоски прошлого на расстоянии. Затем неистовый крик возвращает мое внимание обратно к лагерю…

Отрезанная голова катится и останавливается прямо перед нами. Глаза все еще открыты. Все еще смотрят.

Тень проносится мимо, плащ хлопает за спиной.

— Чертов ад, — выругивается Брайар, отворачивая лицо от жуткого зрелища. — Этот день становится все лучше и лучше.

Я собираюсь заметить, что это по крайней мере голова солдата Мурена — к тому же того самого, что нас сторожил, — но леденящий кровь крик заставляет слова застрять у меня в горле.

Повернувшись на шум, я вижу, что центр лагеря охватило насилие. Фигуры в масках врываются туда, уничтожая солдат Мурена, швыряя факелы в палатки и запасы провизии.

И теперь я тоже выругиваюсь — потому что, чьи бы головы ни летели, быть связанным и беспомощным посреди бойни — не совсем лучший вариант.

Мы снова начинаем борьбу со своими путами, сердца колотится, а между нами пролетает еще больше красочных ругательств.

Солдат шагом вываливается в поле нашего зрения. Две стрелы глубоко вонзились между ее лопаток. Кровь сочится изо рта, ее глаза затуманиваются, пока она кружится на месте, а затем наконец рушится без сил. Меч вылетает из ее руки при ударе о землю, падая рядом со стопой Брайар. Потенциальный инструмент — и как нельзя кстати, учитывая, что сейчас несколько палаток загораются с пугающей близостью к нам.

— Вот что бывает, когда прошлой ночью я желала, чтобы их лагерь сгорел, — говорю я. — Я не просила, чтобы меня заперли внутри, когда это случится.

— Нужно точнее формулировать свои молитвы, — отвечает Брайар, вытягивая ногу к упавшему мечу, — иначе боги будут поиметь тебя каждый раз.

— Подумать только, я должна был усвоить это к данному моменту, — бормочу я, поворачиваясь так, чтобы тоже дотянуться до меча, и помогая ей подтянуть его ближе. Боль, исходящая от моего колена, все еще вызывает головокружение, но я сжимаю зубы и превозмогаю ее.

Вдвоем нам удается прижать клинок к столбу, к которому мы привязаны, а затем заставить его встать вертикально. После нескольких неудачных попыток мы направляем его между деревом и веревками, связывающими мои руки.