— Ни один дракон не стал бы защищать человека, если бы здесь не замешано что-то сверхъестественное, — возражает офицер. — И если ты действительно ничего не делаешь для укрепления этой связи, то это делает ситуацию еще более интересной, не так ли?

— Не делает, — цежу я сквозь зубы.

— Полагаю, король с тобой не согласится, — прямо заявляет офицер, отдавая своим последователям приказ действовать.

Сначала они расправляются с драконом.

Больше дюжины солдат окружают его со всех сторон. Сначала они нацеливаются на его хвост — единственный придаток, которым он, судя по всему, все еще способен управлять с точностью и силой. Двое мужчин прижимают этот хвост к земле, не давая ему взмахнуть, в то время как остальные связывают ему ноги и набрасывают плотную сеть на его бьющиеся крылья.

Я слышу крики Брайар и замечаю краем глаза, как ее сдергивают с седла лошади. Прежде чем я успеваю толком повернуться к ней, кто-то хватает меня сзади, зажимая мне горло рукой и выводя из равновесия. Еще двое бросаются на помощь: один скручивает мои руки за спиной, а другой ловко стягивает их грубой толстой веревкой.

Вокруг меня слишком много людей.

Боль в колене становится невыносимой, каждое непроизвольное движение и спотыкание причиняют мучительные страдания, доводящие до головокружения.

Дракон издает низкий, скорбный звук. Я чувствую, как он смотрит на меня, несмотря на весь хаос между нами. Словно я — это всё, на чем он может сосредоточиться, даже когда его собственное тело избивают и грубо связывают, и несмотря на всю тяжесть его собственных ран. Кровь вокруг него собирается в такие глубокие лужи, что некоторым солдатам становится трудно удержаться на ногах.

«Почему ты беспокоишься обо мне?» — тупо думаю я. — «Почему ты не спасешь себя?»

В груди снова вспыхивает жар, за которым следует ощущение падения, погружения в теплую темноту.

Я закрываю глаза и очень долго не думаю ни о чем другом.

Мы едем на запад не меньше трех часов.

Тележка, в которую они бросили нас с Брайар, кажется, имеет четыре кривых колеса, судя по тому, как она яростно подпрыгивает и трясет нас; к тому моменту, когда мы наконец останавливаемся, чтобы разбить лагерь на ночь, у меня, наверное, появилось еще несколько внушительных синяков в дополнение к тем, что уже красуются на моей больной ноге.

Нас выталкивают и выгоняют из тележки, как скот, отправляемый на пастбище. Когда зрение привыкает к темному лесу вокруг нас, я замечаю Гарнет, которую ведут к большой группе лошадей. Чтобы сдвинуть ее с места, требуется двое крепких на вид солдат, а третий настороженно наблюдает за ними.

Должно быть, она последовала за нами, только чтобы быть пойманной нашими врагами вместе с конем Брайар. Ее глаза полны ужаса, они едва не вылезают из черепа. Я ненавижу то, что не могу броситься к ней, чтобы успокоить. Но по крайней мере она жива. По крайней мере, она все еще здесь.

Я снова и снова повторяю про себя упрямую мантру Пепелища.

Все еще здесь, все еще здесь, все еще здесь.

Только так мне удается продолжать двигаться.

Нас с Брайар ведут к толстому столбу, вбитому в землю, недалеко от одной из самых роскошных устанавливаемых палаток — полагаю, жилища командующего. Наши спины прижаты к этому столбу, а руки связаны за спиной.

Нам не дают ни еды, ни воды. Охранник занимает позицию между нами и палаткой командира. Его взгляд то и дело падает на нас, словно вызывая попытаться сделать движение. В его руке — противного вида оружие: хлыст с тремя острыми зубцами на конце.

Наше собственное оружие, разумеется, отобрали. Острая, пронзительная боль вонзается в меня при мысли о том, что есть огромный шанс, будто они небрежно выбросили меч моей матери и я больше никогда его не увижу.

Еще одна потеря, которую можно добавить в общую кучу.

Дракон связан неподалеку, тяжелые цепи тянут его голову и шею к земле. На его когти надеты какие-то металлические приспособления, делающие их бесполезными. На его крыльях по-прежнему висит толстая сеть, стянутая снизу, снова прижимающая оба придатка друг к другу в скомканное, кровавое месиво.

Он то и дело пытается поймать мой взгляд.

Я продолжаю отворачиваться.

Брайар необычно молчалива в течение долгого времени — почти целый час, — прежде чем наконец говорит:

— Мы выберемся из этого, не переживай.

Я не нахожу в своем сердце сил согласиться, поэтому молчу.

— Марта к этому часу уже подняла тревогу, — настаивает она, ее голос звучит приглушенно и настойчиво. — Ты же знаешь ее, она паникует в ту же секунду, когда мы не появляемся вовремя. Она организует нам помощь.

— Кто придет? — Я борюсь за то, чтобы мой голос звучал ровно. — Я не хочу, чтобы кто-то приходил; Пепелище не может выделить лишних людей для спасательной операции такого масштаба. Они просто погибнут. — А у нас на мемориальном кладбище уже почти не осталось свободных мест.

— Пожалуй, ты права. — Брайар выдыхает, за чем следует слабый смешок. — И уж точно у нас здесь всё под контролем, так что кому они нужны, а?

На нас опускается тишина, тяжелая, как цепи, прижимающие голову дракона к земле.