Его брови слегка взлетают от удивления.

— И получил степень магистра бизнеса. Лучший на курсе.

Он выпрямляется, разглядывая меня теперь совсем иначе. Он судил обо мне, совершенно меня не зная.

— Я работал в финансовой сфере в Нью-Йорке, — продолжаю я.

— Почему же ты тогда работаешь здесь барменом? — спрашивает он с озадаченным видом.

Я отлично замечаю, с каким тоном он это произносит — будто я уголовник или творю что-то противозаконное. В работе бармена нет ничего плохого. И то, что он судит меня по этому признаку, говорит мне о нём всё, что нужно знать. Ему не обязательно знать обо мне что-либо, и уж тем более он не имеет права знать хоть что-то о моей матери.

— Ты не имеешь никакого права приходить сюда и судить меня. Ты меня даже не знаешь, — практически выплевываю я.

Он хмурится.

— Ты абсолютный отброс, — ровно произношу я. — И я благодарен судьбе, что мне не пришлось с тобой знакомиться.

Он реагирует совсем не так, как я ожидал. Он игнорирует мои оскорбления.

— Как твоя мать? Сколько это было... лет шесть назад, когда я видел её в последний раз? Мы поговорили, она была расстроена, но она всё ещё здесь, на Коконат-Бич?

Его небрежные слова ранят меня, как нож. Шесть лет назад. У меня сердце раскалывается, и недостающие кусочки пазла наконец встают на свои места.

Шесть лет назад я был в Нью-Йорке, начиная новую работу.

Шесть лет назад моя мать перестала выходить из дома.

Раньше она работала барменом вместе с Йеном в «Хаосе». А потом в один миг перестала. Перестала выходить из дома. Отменила все планы. У неё начались панические атаки. Тяжёлая тревожность. Она начала увядать. Превращаться в тень самой себя.

Я смотрю на него, и ярость заливает глаза кровь. От взгляда на него у меня кружится голова.

— Что ты ей сказал в тот день? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами, будто это не имеет никакого значения.

— Не помню. Я был здесь с женой и детьми.

Дети. У него есть дети. У меня есть братья или сестры.

Слова бьют меня ещё сильнее, чем я предполагал. Я всегда догадывался, что мой биологический отец, наверное, женился и завёл семью. Иногда я гадал, есть ли у меня братья и сестры.

Я отгоняю мысли и возвращаюсь в реальность, сохраняя сосредоточенность.

Он был здесь с женой и детьми на отдыхе. В то время как моя мать была здесь одна. Растила ребёнка, будучи сама практически ребенком.

— Послушай. — Он разводит руками, словно произошло нечто прискорбное, но неизбежное. — Мы были молоды, — говорит он. — Всякое бывает.

Всякое бывает.

Я снова делаю шаг вперёд и с отвращением качаю головой.

— Ну ты и подонок.

Мои руки так сильно дрожат.

Теперь он выглядит раздражённым и защищается.

— Это не было личным. У меня был свой путь. Я не мог просто пустить под откос всю свою жизнь.

— Зато ты пустил под откос её жизнь.

Он фыркает и вздыхает.

— Ты понятия не имеешь, что натворил, — продолжаю я.

Он слегка каменеет.

— Я не заставлял её рожать.

Её. То есть меня.

Он смотрит мимо меня, на пляж, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Я вообще-то переживал за неё. За тебя.

Чушь собачья.

— Если бы переживал, — говорю я, — ты бы объявился. Поступил бы с ней по справедливости. Вместо этого ты просто сделал вид, что нас не существует, и покатил дальше своей дорогой.

Он молчит.

— Я не был уверен, стоит ли, — наконец выдает он.

— Ты не хотел знать. Тебе было плевать, — поправляю я его.

Фраза попадает точно в цель.

— Но теперь я здесь, — произносит он наконец.

Я смеюсь и качаю головой.

— И зачем ты здесь? Чего ты вообще можешь хотеть?

Его челюсть каменеет.

— Ты здесь потому, что мы с женой сейчас не сходим с первых полос газет, и ты усмотрел в этом выгоду. Что это? Борьба за влияние для твоей компании, раз уж вы конкуренты?

— Это нечестно.

— О, ты хочешь поговорить о честности? — спрашиваю я.

Мне кажется, что у меня в груди всё разрывается по швам. Я вспоминаю, какой тенью человека была моя мама, когда я вернулся, чтобы заботиться о ней. Она никогда не рассказывала, что произошло. Никто толком не знал. Я помню, как она говорила, какой ужасный страх и панику она испытывала, стоило ей выйти из дома.

Я помню, как однажды она плакала и говорила, что она недостаточно хороша. А теперь этот мужчина стоит передо мной и даже не может вспомнить, что именно он сказал, чтобы уничтожить её в тот день. Потому что я просто не могу представить ничего другого, что могло бы привести к таким разрушительным последствиям.

— Больше не приближайся ко мне, — говорю я ему. — И даже не смей приближаться к моей матери или моей жене.

Он открывает рот, чтобы возразить, и я снова делаю шаг к нему.