Я замечаю движение на грядках и вижу дедушку во втором ряду. Он смотрит через плечо человека, который стоит на коленях с колышком в руках.

— Дедушка! — зову я, спускаясь по ступеням, ведущим с крыльца на каменную садовую дорожку. — Бабушке нужны петрушка и кинза.

Он отступает назад, и мужчина у его ног поднимает голову и поворачивается в мою сторону.

Брайс?

Я хмурюсь. Что, черт возьми, он тут делает?

— Я сейчас срежу, — говорит дедушка, доставая ножницы из кожаного пояса для инструментов на бедрах, и идет к грядке с зеленью.

Брайс втыкает колышек в землю и поднимается с корточек у кустов фасоли.

Он выпрямляется. И, видит бог, это зрелище бьет под дых так, что перехватывает дыхание.

Его привычной ковбойской шляпы нет. Вместо нее на нем поношенная бейсболка с логотипом «Оклахома Сунерс», козырек опущен низко, бросая тень на резкие черты лица, отчего он кажется моложе.

На нем белая майка, потемневшая от пота на груди. Из-под выреза виднеются темные кудри. Из заднего кармана джинсов торчит сложенная оливковая футболка.

Но что действительно меня цепляет — от чего я просто замираю на месте, — так это татуировка, спускающаяся по его плечу. Раньше я видела ее лишь мельком, когда она выглядывала из-под рукава или когда он поднимал руку, чтобы вытереть пот со лба после верховой езды. Но теперь я вижу ее целиком — черно-серые вихри детального рисунка, обвивающие его мускулистую руку и сплетающиеся в красивый узор.

Это не должно было заставить меня забыть, зачем я сюда пришла.

Но заставило.

Он поворачивается ко мне, приподнимая пальцем козырек кепки ровно настолько, чтобы я могла разглядеть его глаза — штормовые, синие, спокойные и поблескивающие весельем. Он вытирает руки о свои старые джинсы, оставляя на них полосы темной земли.

— Привет, Чак.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Помогаю Эрлу подвязать фасоль.

— Зачем? Я же сказала, что ты можешь взять выходной. У тебя их не так много. Разве ты не должен отдыхать?

— Я сидел на крыльце, пил пиво и заметил, что он тут возится. Похоже, ему тяжело давалось вбивать колышки, вот я и предложил помочь.

— Ну… — тяну я, оглядываясь на дедушку.

Он все еще в здравом уме и твердой памяти, обожает возиться в этом огороде и нянчиться с курами, но он стареет и двигается уже гораздо медленнее, чем раньше.

Я снова перевожу взгляд на Брайса.

— Это было мило с твоей стороны.

Он приподнимает плечи.

— Мне в радость. Он тут рассказывал мне армейские истории, — его губы расплываются в лукавой усмешке. — Твой дед в свое время был тем еще прохвостом.

Я морщу нос.

— Ой, даже знать не хочу.

Я понимаю, что он тоже когда-то был молодым, но от мысли о том, как мой милый дедушка отжигал и бегал за юбками, к горлу подступает ком.

Брайс смеется.

— И правильно. Не переживай, мой рот на замке.

Мы стоим в напряженном молчании. Ни один из нас не знает, что сказать. Это странно. На арене мы как бойцы на ринге, и у меня находится куча слов, когда он спорит со мной и упрямится на тренировках. Но сейчас, когда он стоит на заднем дворе, а его колени и руки испачканы в черной земле из-за того, что он весь день развлекал моего дедушку, я не могу подобрать слов.

— В общем, Кейб сказал, что Харли сегодня возвращается, — наконец произносит он, нарушая неловкую паузу.

— Ага. Мы с Шелби выезжаем примерно через час, чтобы забрать ее из Джексон-Хоул.

— Еще он говорил, что после ужина вы собираетесь пойти потанцевать.

— Собираемся. Нам нужно увести Мэтти из дома, чтобы Имма Джин и бабушка могли начать подготовку к завтрашней вечернике-сюрпризу.

Он кивает.

— К тому же Харли только что сдала экзамены, ей хочется выпустить пар.

— А она хоть по возрасту проходит? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Не-а, ей всего двадцать — ну, почти двадцать, — но вышибала в «Пьяной корове» нас знает и пропустит ее. Плюс у нее есть фальшивое удостоверение, которым она пользуется в колледже.

— Звучит… противозаконно, — замечает он, и я прыскаю от смеха.

— Так и есть, но мы пробираемся в «Корову» еще со старшей школы.

Он усмехается.

— Веселое место?

— Хорошая выпивка. Хорошая музыка. Хорошие люди, — перечисляю я.

Он выжидающе смотрит на меня, и я выпускаю воздух сквозь зубы.

— Хочешь пойти с нами?

— Ты хочешь, чтобы я пошел?

Мое сердце пропускает удар, всего на секунду, прежде чем мне удается выдавить полуулыбку.

— Не обольщайся, ковбой.

— Но это же ты стоишь тут и пялишься.

Я моргаю, пойманная с поличным, и мысленно проклинаю краску, заливающую щеки.

— У тебя галлюцинации.

— Возможно, — его улыбка становится еще шире, а глаза блестят в тени козырька. — Но ты все равно пялишься.

Я закатываю глаза, заставляя себя отвернуться, хотя его образ — солнечный свет, скользящий по татуировкам и поту, — стоит перед глазами.