Дед медленно спускается с крыльца и становится напротив. Взгляд тяжёлый. От такого взгляда у меня в детстве коленки начинали дрожать. Сейчас, конечно, нет.

— Обидел? — спрашивает он.

Я резко вскидываю голову.

— С чего ты взял?

— Да по глазам твоим вижу!

Я отворачиваюсь. В груди снова вспыхивает злость. Хочется огрызнуться, хлопнуть дверью, сказать, что он ничего не понимает. Что Алиса сама сказала. Что она первая. Что я просто ответил.

Но все эти оправдания рассыпаются, стоит вспомнить её опущенную голову.

— Она сказала, что я ей никто, — всё-таки, выдавливаю я.

Детский сад, блин.

Дед долго молчит. Потом садится на нижнюю ступеньку крыльца и кивает рядом.

— Сядь.

— Я постою.

— Сядь, Артём.

Сажусь. Спорить с ним сейчас нет сил.

— Быть «никем» для человека — это не всегда про то, что ты ему безразличен, — говорит дед, глядя куда-то в сад. — Иногда это значит: не лезь с правами, которые тебе никто не давал.

Я молчу. Потому что ответить, блин, нечего.

Дед некоторое время молчит. Лучше бы он орал. Когда дед молчит, от этого почему-то хуже. Потому что тогда начинаешь слышать себя. А себя я сейчас слышать вообще не хочу.

— Ты ей что сказал? — наконец, спрашивает дед.

Я дёргаюсь, будто он меня поймал с поличным.

— Ничего такого.

— Тёма.

— Сказал, что… — выдыхаю и тру ладонью лицо. — Что она мне нафиг не сдалась. Что просто развлечься на каникулах хотел.

Дед даже не сразу отвечает. Только медленно поворачивает голову и смотрит на меня так, что я сам готов себе врезать.

— Ну ты и дурак, внучок, — говорит он тихо.

— Спасибо, дед. Помог.

— Я не для обиды. Я по факту, — вздыхает он. — Девчонка эта с детства знает, каково это, когда люди уходят и не возвращаются. Когда обещают и пропадают. Когда сначала вроде рядом, а потом — пустое место. А ты ей что сказал? Что она для тебя забава на лето. Дурак, — качает головой.

Я резко поднимаю на него взгляд, но крыть мне нечем.

— Она первая, — вырывается у меня глухо. — Сказала, что я ей никто.

— И ты решил доказать, что так оно и есть? — спокойно спрашивает дед.

Ответ бьёт сильнее Алисиной пощёчины. Я открываю рот, чтобы огрызнуться, но слова застревают. Потому что он прав. Я именно это и сделал. Услышал, что я никто, и повёл себя так, чтобы она в этом убедилась.

— Ты дурак, Тёма, — говорит дед без злости. — Не потому что ошибся. Все ошибаются. А потому что сейчас сидишь и думаешь не о том, как исправить, а как бы гордость свою не уронить.

Я стискиваю зубы. Гордость. Да, конечно, она. Сказали «никто»? Скажи, что и не нужна была.

Только с Алисой эта схема почему-то не работает. Не становится легче. Не появляется победного ощущения. Наоборот, будто сам себе по рёбрам врезал и теперь сижу, задыхаясь.

— Я не знаю, что делать, — признаюсь я так тихо, что сам едва слышу.

Дед поворачивает ко мне голову.

— Для начала перестать думать, что извинение делает тебя слабее, — говорит он. — Сильный не тот, кто последнее слово оставил. Сильный тот, кто свою неправоту признать может.

— Она не поверит, — глухо говорю я. — После такого.

— Может, и не сразу, — кивает дед. — А ты что хотел? Ляпнул гадость и чтобы тебе сразу простили и поверили? Нет, внучок. Исправлять — это не одно слово сказать. Это потом каждый день доказывать, что понял.

Каждый день.

Раньше я бы фыркнул. Слишком много усилий из-за одной девчонки. Слишком сложно. Проще найти другую, которая первой подойдёт и не будет делать мозги. И ковырять не будет взглядом своим! Да!

Но, блин… почему сейчас мысль о другой вызывает только отвращение? Что со мной, а?

Глава 28. Нервное утро

Внутри всё кипит. Хочется вскочить, сесть в машину и рвануть обратно. Найти Алису, заставить её посмотреть на меня. Сказать, что она не имеет, блин, права вот так делать: сначала целовать, смотреть этими своими зелёными глазами, называть меня Тёмой, а потом говорить, что я никто!

— Дед, я поеду, — резко говорю я и встаю.

Дед даже головы не поднимает.

— Куда?

— К Алисе.

— Зачем?

Вот тут я замираю. Потому что ответ, вроде как, очевидный. Поговорить. Сказать, что она сама виновата тоже. Что нечего было говорить «никто».

И вот на этом месте я сам себя слышу и мне становится тошно.

Потому что это не извинение. Это опять претензия.

Дед, похоже, всё понимает и без слов. Он поднимает взгляд и смотрит на меня спокойно.

— Если хочешь попросить прощения, — говорит дед медленно, — сначала пойми, за что. А то опять придёшь не с извинением, а с претензией.

Блин, как у него это получается?!

Я сжимаю кулаки. Хочу огрызнуться, сказать, что он нифига не понимает. Но слова застревают в горле.

Потому что он прав. Прав!

Смотрю на свою тачку.