Прежний я сейчас точно нагрубил бы деду и сорвался. Нашёл Алису и потребовал, чтобы она признала, что я не никто.

Но я стою на месте. И это буквально ломает меня.

Ничего не говорю больше. Молча разворачиваюсь и захожу в дом.

Ночь проходит паршиво. Я лежу, смотрю в потолок и снова прокручиваю всё по кругу. Её «никто». Своё «развлечься». Пощёчину. Её опущенную голову. И дедовы слова тоже. Если хочешь попросить прощения — сначала пойми, за что.

К утру я понимаю только одно: виноват не потому, что она обиделась. А потому, что я специально ударил туда, где больно. Потому что хотел, чтобы ей стало так же хреново, как мне. И это, оказывается, мерзко. Очень, блин. Даже мне. А ей каково?

Утром я иду в церковь пешком. Машину оставил у деда во дворе.

У церкви как обычно стук, скрип досок и крики пацанов. Кто-то смеётся у крыльца, кто-то тащит ведро, батюшка разговаривает с Мишкой у входа. Лёхи не видать.

А вот Алиса там.

Стоит у боковой стены, в светлой футболке, джинсах и с косынкой на волосах. Моет кисти в тазу с мутной водой. В вижу её и на секунду забываю, зачем пришёл. Просто стою и смотрю.

Она словно чувствует этот мой взгляд. Поворачивается и так и замирает с кистями в руке. Смотрит мне в глаза всего секунду, а потом снова опускает взгляд.

Я хочу сказать ей что-нибудь. Да хотя бы просто «привет». Но рядом кто-то проходит, гремит ведром, Мишка орёт про доски, и момент упущен. Да и что я скажу?

— Работать пришёл? — спрашивает Мишка.

— Ага.

— Тогда вон там шкурка. Рамы надо зачистить.

Киваю и беру шкурку. Работа тупая, пыльная, но сейчас даже такая подходит. Руками занят значит, меньше шансов ляпнуть лишнее.

Мы работаем почти рядом с Алисой. Алиса моет кисти, потом сортирует какие-то банки, потом подходит к той же раме, где я сижу на корточках и скребу старую краску. Наши плечи иногда оказываются слишком близко. Не касаются, но я чувствую её тепло даже через воздух.

Пару раз я ловлю её взгляд. Она быстро отворачивается. Я тоже делаю вид, что смотрел вообще не на неё, а на трещину в раме.

Какая-то тупая игра, но мне как будто даже нравится, блин.

Когда она тянется за банкой с грунтовкой, я одновременно тянусь к ней же. Наши пальцы соприкасаются на жестяной крышке.

Обычное касание. Ничего такого. Но меня будто током пробивает от кончиков пальцев до самого горла. Алиса тоже замирает. Не отдёргивает руку сразу. Смотрит на наши пальцы, потом на меня.

— Прости, — вылетает у меня.

Она моргает. Видно, что понимает: это не только про банку. И я понимаю, что она понимает.

Блин, как сложно всё! Меня на части раздирает от этой нашей игры, но как сделать так, чтобы не испортить всё? Опять…

— Ничего, — отвечает она после паузы и забирает грунтовку.

Потом я помогаю ей поднять длинную доску. Мы берёмся с двух сторон, но доска оказывается неудобной, перекошенной, и Алиса делает шаг назад прямо на мой кроссовок.

— Ой, — тихо говорит она и оборачивается.

Оказывается так близко, что вижу маленькую пылинку на её ресницах. Хочется дотронуться до неё, обнять…

Но снова торможу. Я придурок реально. Придурок и есть.

— Нормально всё, — бурчу я.

Она смотрит секунду. Потом кивает и отворачивается. Но уши у неё заметно краснеют. Или мне кажется?

К обеду солнце припекает так, что становится невыносимо жарко. Ребята начинают шуметь, кто-то уже тащит сетку с арбузом, кто-то зовёт всех на речку.

— Всё, хорош работать! — кричит Мишка. — Обед! На речку! Кто не идёт, тот сам себе зануда!

— Я не пойду, — говорю я.

Все смотрят, кроме Алисы. Её тут нет, она ушла куда-то с батюшкой.

— Чего это? — Мишка щурится. — Вчера, вроде, не утонул.

— Дел много, — пожимаю плечами. — Закончить надо кое-что.

— Смотри, не переработайся! — смеются они.

— Ага, — бурчу я им вслед. — Смешно.

Все уходят, двор резко пустеет и становится тихо так, что слышно пролетающую муху.

Я остаюсь стоять посреди двора со шкуркой в руке.

— Артём, — зовёт меня батюшка с крыльца.

Оборачиваюсь.

— Да?

— Если не идёшь с ребятами, помоги мне кое-что перенести. Там внутри, в боковом помещении. Аккуратно только, вещи старые.

— Хорошо, — киваю я.

Иду за ним внутрь. В церкви намного прохладнее.

Батюшка ведёт меня в маленькое помещение сбоку. Там полумрак, узкое окно под самым потолком, вдоль стены стоят какие-то ящики, свёрнутые ткани, старые подсвечники и длинная деревянная рама.

— Вот это нужно разобрать, — говорит он. — Пыль протереть, что целое — сюда, что треснувшее — отдельно. Справишься?

— Справлюсь, — отвечаю я.

Он одобрительно кивает и выходит, оставляя меня.

Присаживаюсь и открываю первый ящик. Внутри какие-то латунные штуки. Пыль липнет к пальцам, в носу щекочет.

Здесь так тихо. А у меня все мысли об Алисе.