И я бы наверняка наговорил ей ещё кучу всего, но после моих слов о «развлечься на каникулах» мне прилетает звонкая пощёчина. Неожиданно и… неприятно, блин!

Ещё какая-то тётка таращится на нас и усмехается, когда я хватаюсь за вспыхнувшую скулу.

В глазах Алисы пламя, которое способно обжечь. Но не меня, девочка.

Раз я тебе никто, то и туси со своим Лёхой, мать его! Да пошли вы оба!

Зыркаю на неё взглядом, полным негодования, захлопываю дверь, обхожу машину и запрыгиваю в салон. И резко газую, скользя шинами по асфальту.

И всё равно взгляд сам устремляется в зеркало заднего вида. Алиса стоит, обняв себя и опустив голову. Не смотрит мне вслед.

Блин. Блин. Блин!

В груди всё полыхает. В кровь как будто порох вмешивается и от этого она начинает гнать по венам с такой скоростью, что пульс зашкаливает.

Мне херово. Реально херово. Но вернуться — не вариант. Алиса явно дала понять, что я ей никто. Да, блин, даже не дала понять, а открыто сказала! А пощёчина?! За что?! За правду?! Да не одна девка никогда не поднимала на меня руку! Ни одна!

Ну и катись к своему долговязому, раз так его защищаешь! Катись к нему!

Давлю на газ, не оставляя себе ни единого шанса на то, чтобы развернуться. Нет. Никто так никто.

Глава 27. Что со мной?

Я лечу по дороге, даже не разбирая, куда именно. Руки мёртвой хваткой вцепились в руль. На скуле всё ещё горит след от её ладони. Не больно, конечно. Обидно! Бесит.

— Никто, значит, — цежу я сквозь зубы и давлю на газ сильнее. — Отлично. Супер просто.

Мотор ревёт так громко, что я ловлю себя на мысли, что снова гоню.

Скриплю зубами и заставляю себя отпустить газ. Потому что разбить тачку второй раз из-за этой рыжей ведьмы — перебор.

Рыжей ведьмы, для которой я никто.

И самое мерзкое — чем сильнее я повторяю это слово, тем меньше в него верю. Если я никто, почему у меня внутри всё так перекосило? Почему хочется развернуться, схватить её за плечи и вытрясти из неё другое слово? Не «никто». Хоть что-нибудь другое.

Никто.

Долбанное слово застревает в голове, как заноза. Я пытаюсь выкинуть его, но оно снова и снова возвращается. Никто. Никто. Никто.

Я сам себе противен. Потому что одна часть меня орёт: «Забей. Она выбрала не тебя». А другая, куда более тихая и неприятная, шепчет: «А ты хоть дал ей выбрать? Или опять решил всё за неё?»

Да пошла она. Хочет с этим утырком быть? Да пожалуйста!

— Да какого хера! — рычу я и бью ладонью по рулю.

Перед глазами вспыхивает не Лёха с его мерзкой рожей, а Алиса... Как она стояла на парковке, обняв себя, с опущенной головой. Не кричала, не ругалась. Просто будто вся сжалась после моих слов.

«Просто развлечься на каникулах хотел».

Меня самого выворачивает от собственных слов.

Я же не это имел в виду. Не это, блин. Просто злился. Просто она сказала, что я никто. Просто мне стало так хреново, что захотелось сделать ей больно в ответ.

И я сделал.

Сначала от этого становится легче. Но всего на секунду. Словно я победил и последнее слово осталось за мной. Но потом в груди расползается такая пустота, что хочется вывернуть руль в обратную сторону и вернуться. Не для того, чтобы снова спорить. Не для того, чтобы доказать, что я прав. А просто увидеть, что она не плачет из-за меня.

— Придурок, — говорю я сам себе уже тише.

Но я не разворачиваюсь. Потому что гордость оказывается сильнее. После пощёчины не возвращаются. После «никто» не просят прощения. После такого просто уезжают.

Только вот я уезжаю, а она всё равно остаётся со мной. В зеркале заднего вида. В горящей скуле. В словах, которые сам сказал и теперь ненавижу. В этом чёртовом ощущении, что я только что сломал что-то очень важное и настоящее, своё… и даже не понял, как сделал это.

К дому деда я подъезжаю уже почти на автомате. Даже не помню, как свернул с трассы на знакомую грунтовку. Тело будто само ведёт машину, а я всё ещё стою там, на парковке, перед Алисой, и слышу собственный голос.

«Развлечься хотел».

Это же надо быть таким уродом, чтобы сказать именно это! Будто я специально искал, куда ей больнее.

Глушу мотор, но из машины не выхожу. Сижу, уставившись в лобовое стекло.

Дверь дома скрипит.

— Тёма? — зовёт дед. — Ты чего в машине сидишь?

Я выдыхаю через нос, хватаю ключи и вылезаю.

— Всё нормально, — бросаю я первым, хотя он ещё ничего не спросил.

— Когда человек сам с порога сообщает, что всё нормально, — спокойно говорит дед, — обычно как раз ни черта не нормально.

Я прохожу мимо него к крыльцу. Не хочу разговаривать.

— Тём, — останавливает он меня. — Алису-то видел?

Я замираю на ступеньке.

Вот зачем он? Зачем сразу туда? Мог бы спросить про машину, про магазин, про материалы, про что угодно.

— Видел, — отвечаю коротко.

— И?

— И ничего.