– Например, – я подаюсь вперёд. – Вторичное насилие над жертвой со стороны тех, у кого есть власть. Очень интересная тема. Особенно в контексте того, как часто жертву мягко… Подталкивают к тому, чтобы она «не усугубляла», «поняла ситуацию« и «пошла навстречу». Чтобы вредителю было комфортнее.

«Ох. Демидова. Ты сейчас людям карьеру ломаешь».

Возможно. Я чуть склоняю голову набок, и голос становится почти вежливым.

– Вы ведь не это сейчас предлагаете, правда? – я невинно хлопаю ресницами. – А то звучит очень… Скандальненько.

– Да, я согласен с вами. По каждому пункту. В обычной ситуации такого вопроса и не стояло бы. Но тут просто есть нюанс… – тянет декан.

– Позвольте мне, – лениво перебивает его Сабуров. – Я сам сообщу сюрприз.

Внутри у меня что-то резко сжимается. Плечи чуть каменеют, пальцы сильнее впиваются в подлокотники, дыхание на долю секунды сбивается.

«Ой. А вот это уже звучит как начало пиздеца».

Мир поднимается. Спокойно. Неторопливо.

Но в этой его неторопливости всегда было что-то опасное – как у хищника, который не спешит, потому что и так знает: жертва никуда не денется.

Я машинально напрягаюсь сильнее, когда мужчина делает шаг ко мне.

В следующую секунду длинные пальцы Сабурова ложатся на подлокотники моего кресла – и резко дёргают его на себя.

Стул скользит по полу с коротким, резким звуком. Я ахаю – тихо, больше от неожиданности.

Мир одним движением разворачивает меня лицом к себе. Я давлюсь вскриком и возмущением.

Длинные пальцы мужчины всё ещё держат подлокотник, костяшки напряжены, сухожилия под кожей чётко проступают.

Мир наклоняется ко мне и воздух между нами резко становится густым. Тяжёлым.

Внутри у меня всё дрожит. Мышцы под кожей мелко вибрируют, дыхание сбивается на короткие, рваные вдохи, а где-то в солнечном сплетении скручивается тугой, болезненный узел.

Лицо Сабурова слишком близко к моему. Всего несколько миллиметров.

Я вижу всё. Тёмную щетину на чёткой линии челюсти. Тонкую складку у уголка губ. Чувствую его жаркое дыхание с запахом мятной жвачки.

Кожу будто обжигает. В груди становится тесно, мелкая дрожь усиливается, бьёт током изнутри.

Раньше Сабуров был так близко только для одного. Чтобы поцеловать меня.

Ностальгия накатывает неожиданно, как удар под дых. Горькая. Острая. С привкусом старых ран.

Я сжимаю челюсть сильнее, пытаясь удержать лицо холодным. Не дать Сабурову увидеть и проблеск моих эмоций.

– То постановление, – нагло и широко ухмыляется этот ублюдок. – Каким ты так старалась прикрыться… Оно закончилось вчера. Теперь мне никто не помешает, Кара.

Глава 6

Закончился. Вчера.

Бумажная защита просто сгорела.

Словно тонкий, но привычный щит, к которому я даже не успела толком привыкнуть, вдруг рассыпался пеплом прямо у меня на глазах.

«Ну всё. Бесплатная броня закончилась. Добро пожаловать в хард-режим».

По позвоночнику медленно ползёт холодок. Мне нужно собраться. Нужно. Но тело, как назло, реагирует быстрее головы – и слишком сильно.

Потому что Сабуров близко. Каждый миллиметр пространства между нами электризован.

Я буквально кожей ощущаю его присутствие – как давление, как жар, как что-то опасно знакомое, от чего организм почему-то не спешит отстраняться.

И это бесит. Бесит вдвойне.

Потому что вместе со страхом и злостью из глубины памяти поднимается другое – липкое, тёплое, совершенно неуместное.

Ностальгия обвивает изнутри медленно, вязко, как те самые лианы, которые я, казалось, давно уже выжгла напалмом.

Вот только нет. Они живы. И, кажется, только и ждали момента.

Да чтоб тебя. К чёрту всё.

Если понадобится – я этими лианами ностальгии сама же Сабурова и придушу.

Злость держит. Стабилизирует. Возвращает контроль над этим чёртовым сердцем, которое только что решило устроить драматический спектакль без моего согласия.

И именно в этот момент мой глупый, предательский мозг цепляется за другое.

Впервые за всё время с нашей встречи Сабуров действительно показывает эмоцию.

Настоящую. Пусть это самодовольство. Пусть насмешка.

Но это уже не то равнодушное, ленивое «мне всё равно», которым он бесил меня последние полчаса.

Сейчас его взгляд пылает. Он тёмный. Острый. Мужчина ждал этого момента. Я это чувствую кожей.

«Ну надо же. Мальчик-то эмоционально инвестирован».

И вот это уже интересно.

Потому что, если ему действительно было всё равно – он бы не ждал окончания запрета. Не переводился бы сюда.

Не стоял бы сейчас так близко, прожигая меня этим своим тяжёлым взглядом, в котором слишком много внимания для человека, которому якобы плевать.

Значит, чувствует. Что-то. Вопрос только – что именно.

«Это мы сейчас надеемся, что он что-то чувствует? Фи».

Не надеемся. Мы стратегически планируем. Разница, между прочим, колоссальная.