В груди неприятно холодеет, дыхание сбивается, а мозг начинает работать в каком-то лихорадочном режиме, перебирая варианты с такой скоростью, что мысли буквально спотыкаются друг о друга.

Я ничего такого не подавала. Я бы помнила. Наверное.

«Очень обнадёживающее “наверное”, конечно».

Я хмурюсь сильнее, чувствуя, как между бровями начинает неприятно тянуть.

Я медленно перевожу взгляд на Сабурова – осторожно, почти украдкой. Получается, ему… Нельзя ко мне подходить?

Почему этот документ вообще существует – да ещё и в университете?!

Я снова моргаю, пытаясь собрать картинку в голове во что-то логичное, но она упорно не складывается.

Всё как-то криво, косо, с пробелами. Как пазл, в котором половину деталей кто-то украл.

«Я ставлю на Сабурова. Этот ублюдок много чего у нас украл. Лучшие годы нашей жизни...»

Я с ним была не так долго, господи! И явно, что Сабуров не подавал заявление против самого себя.

Нет, это сделал кое-кто другой.

Отец.

Конечно. Ну а кто ещё?

Кто ещё мог провернуть что-то подобное – тихо, быстро и без моего участия?

Я даже тихо втягиваю воздух, чувствуя, как под кожей мгновенно начинает зудеть раздражение.

Он даже не предупредил. Ничего не сказал. Просто взял и сделал всё за моей спиной. Проявил так свою заботу.

Только вот внутри у меня сейчас не благодарность, а странная, колючая смесь эмоций.

С одной стороны – тёплое понимание, откуда это вообще взялось. Я слишком хорошо знаю папу, чтобы не догадаться: если он решил, что я в опасности – он не будет спрашивать разрешения.

С другой… Меня это бесит.

Под кожей прямо жжёт от этого ощущения. Как будто меня снова аккуратно, но очень уверенно лишили права решать самостоятельно.

В груди поднимается глухое раздражение, пальцы непроизвольно сжимаются на подлокотнике кресла.

Я резко выдыхаю, так, словно этим выдохом можно физически вытолкнуть из груди весь этот клубок эмоций.

Потому что как бы ни поступил папа – сомневаться в его решениях я больше никогда не буду.

Папа ведь предупреждал меня о Сабурове. Ещё как предупреждал.

Те самые разговоры на кухне, когда он говорил медленно, без давления, но так, что каждое слово вбивалось в память.

«Кара, держись от него подальше». «Он не тот, за кого себя выдаёт». «Такие, как он, всегда тянут за собой проблемы».

Я тогда фыркала. Закатывала глаза. Не верила ему. Думала, что отец просто включает режим «папа-защитник».

Но папа оказался прав. А я – в участке. В принципе, после такого сомнения быстро отпадают.

Так что если папа решил, что нужно получить такой запрет – значит, надо. Точка. Без обсуждений.

«Поздравляю. Эволюция личности в прямом эфире».

Я медленно выдыхаю, стараясь вернуть лицу максимально нейтральное выражение, хотя внутри всё ещё неприятно покалывает.

В груди всё ещё остаётся лёгкое напряжение, но уже не такое рваное. Пульс постепенно выравнивается, кожа перестаёт неприятно покалывать.

Но что-то подсказывает мне – на этом сюрпризы сегодня не закончатся.

Я скашиваю взгляд в сторону Сабурова. Он выглядит абсолютно расслабленным.

Как будто речь идёт не о документе, который официально запрещает ему ко мне приближаться, а о погоде на завтра.

Он сидит всё так же вольготно, плечи свободные, спина чуть откинута на кресло. В пальцах всё ещё лениво перекатывается та самая статуэтка, будто ему банально скучно.

Ни капли удивления. Ни малейшего. Только этот его фирменный, почти ленивый прищур, от которого раньше у меня внутри всё сворачивалось в тугой узел.

Он знал об этом. Логично. О таком обычно сообщают. Чтобы, не дай бог, ничего не нарушил.

Иронично, конечно. Сабурова, значит, предупредили. А заявителя – официально, между прочим, меня – забыли поставить в известность.

Ну папа… Мы с тобой ещё поговорим.

Я, вообще-то, имею право знать, какие именно спасательные операции проводятся вокруг моей жизни.

Хотя бы в формате короткого брифинга.

– И? – я стараюсь звучать невозмутимо, хотя внутри всё ещё перекатывается тяжёлое, горячее напряжение. – Соглашение было. Вы его упустили. А что дальше?

Декан нервно перебирает бумаги на столе. Листы шелестят слишком часто, очки он поправляет уже, кажется, третий раз за минуту.

Ему не по себе. Очень.

«Ой, кажется, дядю зажали между двух бронепоездов».

И ведь правда.

Я почти физически вижу, как у него в голове крутится один и тот же тревожный рефрен: кого бы не разозлить.

С одной стороны – моя семья. С другой – семья Сабурова.

И между ними – бедный декан, который явно не планировал сегодня участвовать в политическом триллере.

Праведный гнев поднимается по венам горячей волной. Вязкой, жгучей. Он медленно разливается под кожей, щиплет изнутри.

Меня это бесит. Потому что я прекрасно понимаю, что происходит.