Итак, пятеро взрослых людей пытаются вызволить двадцатилетнюю девушку из государственной психбольницы в День памяти. Это нереально. Сегодня не рабочий день. Некому оформить её документы, выписать её, проверить её состояние. Некому позволить ей уйти. Я в ярости. – Давайте просто заберём её! – ору я. Но меня не слушаются. Роберт Луин, доцент юридического факультета Бостонского колледжа, не позволяет сделать этого, и его жена, Лиз, убеждает меня вести себя серьёзно. А доктор Дуберстейн, этот пресловутый доктор Алан Дуберстейн, постоянно и впустую звонит куда-то из телефонной будки. Дуберстейн, низенький костлявый мужичонка с писклявым голоском, получил ранение на Второй мировой и его лицо было изуродовано пластической хирургией. Его прямые волосы словно пришиты к черепу, кожа как штукатурка, брови отсутствуют. И в эту кошмар-рожу он суёт ещё свою курительную трубку. На его полосатом галстуке пятна, а его коричневые туфли-броуги нуждаются в чистке.

– Мне сказали, что проблем не будет, – настаивает он, обращаясь к медсестре приёмного отделения. – У нас здесь ждет машина скорой, которая обходится этим людям в тридцать пять долларов в час.

– Ничего не поделаешь, – говорит медсестра приёмного отделения. Она крупная и приветливая. Полиция штата доставила сюда Сьюзен с автострады и это делает её объектом общественного внимания. – Её нужно выписать как следует, – терпеливо говорит медсестра. Должно быть, так она разговаривает с маньяками. Этим мелодичным голосом. – Я не могу этого сделать, и вы не можете. Мы даже не напечатали приемный диагноз.

Я меряю шагами вестибюль и колочу кулаком в ладонь. Филлис сидит на скамейке, наш малыш сползает с её коленей. Её серьёзное лицо следит за мной, она затаскивает малыша обратно, он упирается, она-таки затаскивает его. У меня не было особого желания вызволять её отсюда принудительно. Но я очень завидовал этому её умению делать все с помпой, с подъемом общественного резонанса – этот дар она унаследовала от наших родителей. Тут я подумал о том, что толку ей от общения с Дуберстейном (как и нашим усыновителям) – как от козла молока. Она годами посещала доктора Дуберстейна, но как-то раз призналась мне, что потеряла к нему уважение, когда узнала, что он дважды в неделю играет в гольф. «Тогда зачем ты ходишь к нему, Сьюзен?» – Затем, что это снижает волнение родителей, – ответила Сьюзен, тогда студентка колледжа. «Волнение родителей»? Я начинаю чувствовать себя виноватым за нас обоих. Я кидаю взгляд на супругов Луинов: бледные, встревоженные, опять на линии огня. Терпеть не могу чувствовать себя виноватым. Начинаю их отчитывать. Мол, надо было позвонить мне раньше, вчера я бы нашел основания вытащить её отсюда. – Что вы от меня пытались скрыть? Какой в этом был смысл?

Наша приемная мать, Лиз, миниатюрная женщина в блузке и короткой юбке, туфлях на низком каблуке и с сумочкой через плечо – любопытная смесь Женского военного корпуса образца 1945 года и увядающей венской чаровницы на новый лад. Она садится на скамейку рядом с Филлис и берёт у неё малыша – неосознанный материнский жест, который ублажает Филлис, ибо он вводит её в семью. – О, Дэнни, – говорит Лиз, – не валяй дурака. Никто тут ничего не скрывает. Ты же где-то там, а мы здесь. Мы – её родители. Мы все контролируем. И если кто-то из семьи сможет остаться здесь на сутки, то в чем проблема? Не могут же все сразу все бросить и сидеть здесь!

Похоже, она воспринимает всю эту ситуацию с большей стойкостью, чем отец, который своим мягким голосом обращается к Дуберстейну, предлагая различные варианты действий: – Есть же врачи, которые работают даже в День поминовения. Найдите главного дежурного врача. Поговорите с ним. Если его нет в здании, узнайте, где он, и позвоните ему. – Отец боготворит Сьюзен. Но, похоже, её выходки всегда ввергали его в глубокую задумчивость. А сейчас она в наихудшем из своих состояний и совершила наихудший свой поступок. Наверное, ему пришло в голову, что этот наш стиль жизни ведет нас к полной деградации, путь наших жизней к гибели.

Четко аргументируя свою позицию, он отклоняет моё безвольное обвинение. Он напомнил, что я давно отказался от права на материальное обеспечение Сьюзен. Поэтому кто я такой, чтобы указывать им, что делать иди не делать? Но он гарантирует мне мои права. – Пойдемте на улицу, – предлагает он. Мы все ждем на парковке, пока Дуберстейн отправляется на поиски медицинского администратора. Женщины с младенцем сидят в машине Луинов, Шевроле Импала 1965 года с ручной коробкой передач, оставив двери открытыми. Мы с отцом, стоя спиной к больнице, присаживаемся на решётку радиатора машины и смотрим вниз по склону. Позади нас, у входа, ждёт изящная красно-серая машина скорой помощи. Шофер спит за рулём, надвинув на глаза свою кепку. Склон усеян пациентами, сжимающими в руках коричневые бумажные пакеты.

– Мы знали, что она в депрессии, – говорит Роберт Луин. – Мы хотели, чтобы она приехала домой на выходные. Но она сказала, что ей нужно уехать. Она не выглядела столь уж плохо. Она посещала занятия. Она выполняла свои задания. – Отчим с каждой минутой выглядит всё старше. За попытку дезертирства Сьюзен он, конечно же, винит себя. Моя мачеха, если даже и думает то же самое, то виду не подаёт. Мне приходит в голову, что они не позвонили мне сразу, поскольку боялись моей реакции. Они не были уверены, что Дэниел не способен на то же самое, как будто поступок Сьюзен заразителен.