Оказавшись под чарами окружавшей нас атмосферы Малика, я подошла к шалфейно-зелёному бархатному дивану с богато украшенными резными ножками.

Эмили последовала за мной.

Мы не произнесли ни слова, усаживаясь по разным краям дивана.

Держа дневник на коленях, я поразилась его весу. Он казался гораздо тяжелее, чем должен был быть, словно был наполнен загадками и тайными знаниями, которые так и просились наружу. Кожаная обложка потёрлась и выцвела, и, проводя по ней пальцами, я невольно гадала, какие истории скрываются на его страницах. Сердце колотилось о рёбра, когда я приоткрыла обложку маминого дневника. Я не была уверена, что хочу увидеть то, что скрывалось внутри. Но знала, что должна. Я должна была прочитать мысли и чувства своей матери, узнать историю её жизни. Может быть, тогда мне удастся хоть что-то понять.

— Ты в порядке? — спросила Эмили.

— Что? — Я подняла взгляд с дневника на коленях.

— Ты белая как привидение. Ты уверена, что хочешь это делать?

Я торжественно кивнула.

— Да. Я готова. И всё же сомневаюсь. Я так рада, что ты здесь со мной.

Я протянула к ней руку.

Она сжала мою ладонь, а затем отпустила.

— Конечно. Я рядом, чтобы поддержать тебя или помочь всем, чем понадобится.

Глубоко вдохнув, я начала бегло просматривать страницы. Некоторые записи были отмечены маленькими звёздочками, указывающими на их важность. Другие мама подчеркнула своим аккуратным почерком.

Я вернулась к самому началу и прочитала запись без даты. Между страницами лежала фотография с моего дня рождения. Я вытащила её и уставилась на маленькую себя, широко улыбающуюся за столом перед белым праздничным тортом с розовыми и зелёными засахаренными лошадками, скачущими по его поверхности.

Рядом со мной сидел улыбающийся папа, а возле него — мама, с нежностью во взгляде смотревшая на меня.

Оливия, моя милая девочка. Прости меня за всё. Надеюсь, однажды ты поймёшь.

Я заморгала, сдерживая подступившие к глазам слёзы.

— Дай посмотреть, — сказала Эмили, забирая фотографию из моих пальцев. Она повертела её в руках. — Что это? Здесь ты в детстве, но это ведь не нарисовано.

— У нас есть такая вещь, как фотография. Это немного похоже на камеру-обскуру, только изображение получается с помощью того, что называется фотоплёнкой.

— О! — Она принялась разглядывать моё изображение. — Как подробно всё видно. Ты была очень хорошенькой девочкой.

— Спасибо, — сказала я, забирая фотографию. Я снова вложила её между страницами и перевернула лист.

Весь текст был на итальянском, написанный аккуратным, плавным почерком моей матери.

— Ты ведь свободно говоришь по-итальянски? — Я взглянула на Эмили.

Она кивнула.

— Тогда начнём, — мрачно произнесла я, чувствуя, как желудок скручивается в тугой узел, пока я готовилась мысленно переводить слова матери.

Следующая запись гласила: 1 июня 1556 года.

Эта неделя выдалась куда более бурной и захватывающей, чем обычно. Меня пригласили на бал-маскарад к Пьетро Косте, отцу Рауля Косты. Там соберется абсолютно весь свет, и ночь обещает быть незабываемой. Я надену кружевное платье цвета неотбеленного шелка со спущенными плечиками. Оно плотно облегает талию, подчеркивая мою хрупкость и изящество, а когда я кружусь, юбка так красиво вздымается волнами! Томазо — он намного старше меня и такой искушенный мужчина — твердит, что мне нужно гулять со сверстниками. Но я в ответ поддразниваю его: шестнадцатилетние мальчишки — точно маленькие акулята, они же обгрызают плавники тем, кого любят! Это его знатно рассмешило, и он заметил, какая я забавная. Томазо пригласил меня завтра к себе, и я едва могу дождаться этой встречи.

Меня слегка передёрнуло от маминого рассказа о свидании с «мужчиной постарше». Насколько старше-то? Ему было восемнадцать? Двадцать восемь? В моё время в шестнадцать лет она считалась бы слишком юной для отношений со взрослым мужчиной. Но я подавила осуждение и продолжила читать.

2 июня 1556 года.

Мы с Томазо поспешили на праздник к Пьетро Косте, подгоняемые вспыхнувшим между нами желанием. Он смотрел на меня пылким взглядом, отчего я рассмеялась и шутливо оттолкнула его. Едва мы вошли на маскарад, я почувствовала, как нарастает его нетерпение, пока вдруг он не сделал мне знак идти за ним. Мы оставили веселье позади, и я с улыбкой спросила, зачем он привел меня в этот тёмный сарай.

— Мы освятим его нашей любви, — ответил он и прижался к моим губам с такой неистовой силой, что у меня искры из глаз посыпались. Не успела я опомниться, как Томазо уже вошел в меня, с силой прижимая к каменным стенам конюшни, и мы оба стонали от наслаждения.