— Оттого, что вы за меня слово сказали, а вас послушали. — Он проговорил это медленно, будто сам додумывал. — Я такого допрежь не видал никогда, чтоб за меня сказали и послушались. У нас за такое рядом кладут.

Я сидел с зондом в руке и очень отчётливо соображал, что натворил.

В июле мне казалось, что я просто не дал забраковать здорового парня из-за роста. Я даже собой был доволен, помнится. А вышло, что я своей рукой провёл на государев шлюп беглого крепостного с купленным именем и подписался под ним: «годен».

И он теперь мой. Не потому, что я добрый, а потому, что я его вписал.

Вот, стало быть, как оно работает.

И тут я себя одёрнул.

Ничего я не переменил. Взяли бы его и без меня. Боцман поворчал бы да и махнул рукой, потому что людей добирали и брали всех, кто на ногах стоит. Мальчишка был бы на этом шлюпе так или иначе.

Только вот подпись под ним стоит моя. И для него, и для закона это одно и то же.

Выходил у меня мальчишка на военном шлюпе под чужим именем, купленным у вдовы за краденые гривенники и оформленным пьяным подьячим. Формально всё чисто. В списке он есть, бумага при нём законная, за бумагой стоит живой человек, приложивший руку. А по существу довольно, чтобы в Ямбурге кто-нибудь один раскрыл рот, и вся конструкция рассыпается.

И тогда его вернут владельцу.

Что бывает с беглым дворовым, которого возвращают, я представлял себе довольно ясно. Особенно с тем, кто копил и подделал бумаги. Тут уже не сорок.

— Никому не сказывал?

— Никому, — сказал Ермаков. — Вы первый.

Он помолчал.

— Вашбродь, а вы… — Голос у него всё-таки дрогнул. — Вы доложите?

Вот он, вопрос.

И врать я ему не собирался.

— Не знаю, — сказал я.

Он закрыл глаза.

— Погоди. Я тебе объясню, чтоб ты понимал, а не гадал. — Я поставил свечу ближе. — Ты на военном корабле под чужим именем. Ежели я об этом смолчу, то я не просто добрый человек, я укрыватель, и мне за это по закону тоже кое-что полагается. Мне надо это обдумать, а не ляпнуть тебе сгоряча.

— Понимаю, — сказал он глухо.

— И вот ещё что. Помимо всего этого есть рука. Я не знаю, годен ли ты будешь через четыре дня. Может статься, что решать придётся не мне.

Он кивнул.

— Одевайся.

Он потянулся за рубахой, и вот тут я его остановил снова.

— Погоди-ка. Руку подними ещё раз. Ту, здоровую.

Он поднял. Я смотрел, как идёт лопатка.

— Теперь до уха достань. Через голову.

Он попробовал и не достал. Локоть у него остановился на полпути, и всё плечо пошло вверх целиком, вместе с лопаткой.

— Тянет?

— Ага, — сказал он с удивлением. — Слева тянет. Оно завсегда так.

— Не завсегда. Оно у тебя с той поры так.

Я объяснил ему просто, как смог.

Кожа, когда заживает большими рубцами, стягивается и делается короче, чем была. И ежели рубец лёг поперёк того места, где тело сгибается, он мешает движению. Мешает не мышца и не кость. Мешает вот эта самая стянутая кожа, которая срослась накрепко и не пускает.

— И что же теперь?

— А теперь слушай. Вот в этом самом месте, — я тронул стянутый узел под лопаткой, — я могу кое-что сделать. Не сразу и не быстро. Мазать салом с воском на ночь каждый день. Разминать пальцами, я покажу как. И тянуть руку понемногу, всякий раз чуть дальше, чем нынче. Через полгода будешь доставать до уха. Через год забудешь, что тянуло.

Ермаков смотрел на меня и молчал.

— Чего? — спросил я.

— Дык… — Он моргнул. — Меня же никто отродясь не лечил, вашбродь. Меня драли, а после я сам отлёживался. Матрёна маслом мазала, и всё.

— Теперь будут лечить.

Он вдруг отвернулся и стал очень старательно продевать голову в рубаху.

М-да, ну и ситуация… Честное слово, лучше бы и в самом деле оказался женщиной, как я думал изначально! Проблем с таким юнгой, боюсь, может быть ещё больше.

***

Обратно я шёл пешком через всю гавань и шлюпку взял последнюю.

Думать я начал сразу, потому что тянуть тут было нельзя.

Первое. Ежели я доложу.

Тогда мальчишку снимут с корабля в тот же час, дело пойдёт в суд, а после его вернут владельцу, потому что по закону иначе никак. И этот вспыльчивый барин, у которого для порки держится особый человек, получит назад дворового, который украл деньги и подделал бумаги.

Убивать он его не станет, разумеется. Он просто велит выпороть, Фрол опять досчитает до сорока, и на этот раз мальчишка до людской не доползёт.

Второе. Ежели смолчу.

Тогда я два года хожу с чужой тайной. И, что хуже, не я один. Всякий, кто узнает, окажется в том же положении. А узнать могут в любом порту, где сверяют команду по спискам, и от меня это не зависит вовсе.

И третье, и вот оно самое неприятное.

Рука.

Через четыре дня мы уходим. Ежели зараза пойдёт дальше, юнгу придётся списывать, и списывать по-настоящему, потому что негодного я в море не потащу ни за какие тайны. И тогда всё решится само собой, и решится худшим образом. Он сойдёт на берег, а через месяц кто-нибудь справится о мещанском сыне Ермакове.