Ермаков вошёл и остановился у порога.

Он был без шапки, в одной рубахе, и я с одного взгляда понял, что дело плохо.

Лицо блестело от пота. Стоял он, ссутулившись и прижав правую руку к животу, придерживая её левой. И его знобило, я видел, как ходят плечи.

— Вашбродь… — голос сел. — Вы сказывали, коли что, приходить. Я в лазарет не могу, там народ.

— Сказывал. Садись к свету.

Он сел на чурбак, и я подвинул свечу.

Правая кисть распухла вдвое. Ссадина, которую я хвалил четыре дня назад, вздулась под коркой и стала лиловой, а по тыльной стороне кисти кожа лоснилась и была натянута.

Я снял корку зондом, и оттуда пошло.

— Терпи.

Он не издал ни звука.

Я выпустил всё, промыл раствором, и вот тут увидел то, от чего внутри у меня похолодело.

От запястья вверх по предплечью тянулись красные полосы. Не пятна, а именно полосы, узкие, идущие ровными дорожками к локтю.

Я тронул их пальцем. Горячие и болезненные по всей длине.

Для здешних людей это была просто краснота. Для меня приговор с отсрочкой.

— Мне надо поглядеть под мышкой.

— Чего под мышкой-то? — он поглядел на меня с недоумением. — Рука вот она.

— А зараза уже не в руке. Гляди сюда, — я провёл пальцем вдоль полосы, не касаясь. — Видишь дорожки? Она по ним идёт вверх. И упрётся под мышкой в железы.

— И чего?

— А то, что железы её покуда держат. Это последняя застава. Покуда держат, ты жив.

Ермаков молчал, разглядывая свою руку.

— Раздевайся, — сказал я. — Рубаху долой.

Он не двинулся.

— Не надо, вашбродь.

— Ежели зараза дошла до желёз, у нас с тобой два дня. Может, три. А после ты сгоришь, и я тебя не спасу ничем. За три дня сгорает и сорокалетний мужик, а ты не мужик.

— Так вы её выпустили.

— Выпустил из кисти. А что ушло выше, того не выпустил. И покуда не пощупаю, не узнаю.

Юнга сидел и молчал, прижимая к себе больную руку.

— Вашбродь, вы завяжите как есть, — сказал он наконец. — Я потерплю. Пройдёт.

— Не пройдёт.

— Пройдёт, — упрямо повторил он. — Я крепкий.

Меня начало это злить.

— Слушай сюда, — я говорил тихо, потому что кричать тут было нельзя. — Мы скоро уходим в море. На два года. Там нет ни госпиталя, ни лекарской, ни берега. Ежели с тобой это случится там, я буду держать тебя за руку и смотреть, как ты помираешь, потому что больше мне делать будет нечего. Понял ты меня?

Он поднял на меня лицо, и я увидел, что он смертельно напуган, только пугало его вовсе не то, о чём я говорил.

— Не могу я, — сказал он совсем тихо.

— Отчего?

Он молчал.

— Ермаков, я лекарь. Я за месяц пересмотрел сотню с лишним человек догола. Мне на тебя глядеть не любопытно, мне надо пощупать одно место, и всё.

— Не могу.

И вот тут я разозлился по-настоящему.

Я вымотался за этот день до последней нитки, у меня на руках был мальчишка, который через двое суток мог умереть от заражения крови, и мальчишка этот упирался в какую-то дурь.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Тогда сделаем так: я иду на шлюп, докладываю господину Новицкому, и завтра тебя смотрит он. При Прошке, при Скородумове и при ком велит. И списывают тебя на берег, потому что негодных мы в плавание не берём.

Он вскинулся.

— Не надо!

— Тогда рубаху.

Мы смотрели друг на друга через свечу, и я видел, как он сдаётся.

Он сдавался медленно, страшно. Так сдаются, когда идти уже некуда. Опустил голову. Посидел. Потом здоровой левой рукой стал развязывать ворот, и пальцы у него не слушались.

— Вы… — выговорил он и остановился.

— Что?

— Вы дверь притворите.

Я притворил дверь и вернулся к свече.

Он стянул рубаху через голову. И тут, признаться, я увидел совсем не то, что ожидал.

Глава 16

Он стянул рубаху через голову и остался сидеть, ссутулившись, прижав её к животу здоровой рукой. Лицом к свече. Смотрел в пол.

Я взял свечу и обошёл его.

Первое, что я отметил, было пустым и служебным. Мальчишка. Худой, костлявый, ключицы наружу, грудь плоская, как доска. Полторы недели я держал в голове дурацкую свою догадку, и нынче её похоронил, и хорошо.

А потом я поднёс свечу ближе. И увидел его спину.

В первую секунду мне показалось, что на нём надета какая-то другая рубаха, тёмная и рубчатая. Потом свеча качнулась, и до меня дошло.

Рубцы шли от лопаток до самой поясницы. Старые, белые и плоские лежали вдоль и наискось, а поверх них тянулись другие, помоложе, розовые и ещё выпуклые. Местами они ложились крест-накрест, потому что били по уже битому. Слева, ниже лопатки, кожа сходилась стянутым узлом, будто там рвали, а после заживало само и как попало.

Я стоял с зондом в руке и молчал.

Такую спину я в прошлой жизни видел единственный раз, и то в атласе, и подпись под картинкой была про телесные наказания в старину.