А тут живой пример сидел передо мной, дышал и был не старше лет пятнадцати.

Ай да доктор!

Полторы недели я ходил за этим мальчишкой, складывал улики и был совершенно уверен, что понял, в чём дело. Не даётся щупать. Спит одетым. На смотре не был. От руки на запястье шарахается, как от ножа.

И всё это я сложил в одну-единственную догадку, до того нелепую, что не позволял себе её додумать. Точнее, думал и сразу отметал.

А глядеть надо было не туда.

Ладно. Это всё потом.

— Руку подними. Вот так, в сторону. Держи.

Я сделал то, ради чего его и раздевал.

Пальцы мои легли в подмышечную впадину, снизу вверх. Он дёрнулся, но я держал его крепко.

Железы взялись. Прощупывались две, каждая с крупную горошину, болезненные.

Только вот что важно: они были подвижные. Катались под пальцами, не спаянные ни между собой, ни с кожей. И это меняло всё.

Значит, застава держит. Зараза дошла до неё и упёрлась, а дальше не пошла.

— Больно?

— Терпимо.

— Опусти.

Я вернулся к кисти, промыл ещё раз, заложил корпию с раствором и стал бинтовать, оставляя выход для гноя.

— Слушай, что делать станешь. Руку носить на перевязи, не опускать. Ежели опустишь, кровь притечёт и станет хуже. Тряпицу мочить тёплым и менять четырежды в день. Ко мне приходить утром и вечером, покуда не скажу.

— На шлюпе?

— На шлюпе, — сказал я. — И вот тут мы с тобой дошли до главного.

Он потянулся за рубахой.

— Погоди. Не одевайся ещё, я не досмотрел.

Смотрел я спину долго и щупал её всю, а он сидел и терпел, и терпел так, как терпят люди, привыкшие, что чужие руки трогают их когда захотят.

— Кто тебя так?

— Барин, — сказал он.

И всё. Одно слово.

— Много раз?

Юнга помолчал.

— Дык кто ж считает, вашбродь.

— А ты посчитай.

— С семи годков, — он глядел в пол. — Как в дворовые взяли, так и пошло. Первый раз за что — уж и не упомню. Потом, стало быть, за всё.

— За что за всё?

— За что придётся, — сказал Ермаков просто. — Барин у нас такой был. Не злой даже, а так… вспыльчивый. Как чего не по нему, так и велит. У него для того человек особый держался, Фрол. Он и порол всех.

Я слушал и складывал у себя в голове картину, от которой мне делалось нехорошо.

Не злой, а вспыльчивый, повторил я про себя. То есть человек не мучил и не наслаждался. Он просто велел выпороть мальчишку, как велят вынести мусор, и после садился обедать. И это, если разобраться, хуже всякого злодейства, потому что со злодеем можно хотя бы спорить.

— А последний раз?

Тут он поднял голову.

— За чашку.

— За какую чашку?

— За барынину чашку. — Он вдруг заговорил быстро, будто прорвало. — У них сервиз был привозной, аглицкий, синий с золотом. Двенадцать чашек. Барыня его страсть как берегла, а на именины велела подавать. Я нёс, а половица возьми и хрустни. Я и оступился.

— И что?

— И всё. — Ермаков пожал плечом и поморщился, потому что плечо было больное. — Чашка вдребезги. Барыня в слёзы. Барин велел Фролу дать мне сорок розог.

Вот тут я, признаться, переспросил, потому что решил, что ослышался.

Я, конечно, не Фрол и в этом деле не знаток, но кое-что про телесные наказания в этом веке читал. Даже двадцать розог здоровому мужику уже серьёзно.

— И дали?

— Дали. — Он смотрел мимо меня. — На конюшне. Фрол насчитал десять и руку опустил, а барин из окошка кричит: «Считай дальше». Ну он и досчитал.

— А после?

— А после я до людской полз. — Юнга сказал это без всякого выражения. — Ноги не шли. Матрёна меня подобрала, ей потом за это тоже досталось.

Я молчал.

Сказать мне было решительно нечего. Всякое слово вышло бы либо глупым, либо лживым.

— И вот тогда я и решил, — сказал Ермаков.

— Бежать?

— Не бежать. — Он поднял на меня глаза, и в них наконец появилось что-то живое, злое и упрямое. — Бежать я и раньше мог. Куда убежишь? Поймают да выпорют, и всё.

— Тогда что?

— Стать таким, чтоб нельзя было.

Он сказал это, и я понял, что ничего не понял.

— Как это нельзя?

— А вот так, вашбродь. — Он подался вперёд. — Барину моя спина принадлежит. Он её купил вместе со мной, ещё до того, как я родился. Он с ней что хочет, то и делает, и никто ему слова не скажет, потому что по закону так и есть. — Он перевёл дыхание. — А матроса пороть нельзя ни за что ни про что. Матрос государев. Его и высечь могут, да только по суду и за вину, а не оттого, что барин с утра не в духе. Он присягу дал. У него служба, у него жалованье, у него имя в списке записано.

Я не стал ему говорить, что линьки на флоте гуляют не хуже барских розог и что боцман спрашивать суда не станет. Он и сам это увидит, а может, уже видел. Только разница всё-таки была, и он её нащупал верно. Там его драли за то, что он чей-то. Здесь же могут драть за то, что он плохо служит. И это, как ни поверни, другая жизнь.