К тому же Головнин, как я знал, был не сторонником телесных наказаний.

Юнга поглядел на свою забинтованную руку.

— Я, вашбродь, когда лежал после той конюшни, всё думал. И надумал вот что: барину моя спина принадлежит, а морю — нет.

Я сидел на бочонке и молчал.

Пятьдесят лет я слушал, как люди объясняют, отчего они сделали то, что сделали. И девять раз из десяти выходило, что человек чего-то испугался или чего-то захотел.

А этот в пятнадцать лет сообразил такое, до чего я и к старости не додумался.

Бежал он вовсе не от боли. Он бежал за тем, чтобы стать человеком, которого нельзя выпороть по прихоти. И вычислил единственное место в Российской империи, где это возможно для дворового мальчишки.

— Бумаги откуда? — спросил я.

Он посмотрел на меня, раздумывая, говорить или нет.

— Скажешь мне всё, — сказал я. — Иначе я тебе помочь не смогу, даже если захочу. Мне надо знать, чего ждать.

— Дык… — Он поёрзал. — Три года копил, вашбродь. Господа приезжали, когда и сунут гривенник. Барин на именины давал. И…

Он оборвал себя на полуслове.

— И воровал.

— И воровал, — сказал он, не подымая глаз. — Не у своих. У проезжих, кто на постой вставал. Стыдно, а куда денешься. Ещё продал кое-чего с барского двора, чтобы хватило.

— Дальше.

— В уездном городе человек был. Отставной, из подьячих. Ему за такие дела платят.

— Что выправил?

— Что я мещанский сын, Ермаков Илья, — сказал юнга. — Только тут, вашбродь, не так просто вышло. Подьячий сказал, что на пустое место бумагу писать нельзя, всякую бумагу проверить можно. Надо, говорит, чтоб за тобой человек стоял.

— Какой человек?

— А вот он и нашёл. Вдова там жила, Ермакова Аграфена, мещанка ямбургская. У неё сын был, Илья, годами вроде меня. Ушёл он от неё третий год как, в бурлаки нанялся, да и сгинул. То ли утоп, то ли ещё где живёт, а только вестей нету и по сей день.

— И она тебя назвала сыном.

— Назвала. — Он смотрел в пол. — Я ей все деньги отдал, что скопил. Сорок два рубля. Она пошла и сказала, что сын, мол, воротился, и в бумагах его отметить. Приложила руку. Подьячий свидетелей привёл, двоих, тоже не задаром. И от общества увольнительное выправил, за то отдельно взял.

Я сидел и молчал, потому что это было куда хуже покойника.

Покойник ничего не скажет. Покойника надо искать по спискам, и никто искать не станет. А тут живая баба в Ямбурге, и двое свидетелей при ней, и всякий из троих может завтра проговориться, продать или просто испугаться.

— Она хоть на тебя глядела? — спросил я. — Похож ты на её Илью?

— Не больно, — сказал Ермаков. — Он рыжий был. Я слыхал, как она соседке говорила, что сын с дороги переменился.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— А сын её ежели воротится?

Юнга поднял на меня глаза, и в них было такое взрослое спокойствие, что мне стало не по себе.

— Так я потому и в дальний поход просился, вашбродь. Два года. За два года оно всё либо уляжется, либо нет, а меня тут не будет.

Понятно всё.

— Ты давно ли бежал?

— О Егорьи, вашбродь. Скотину в поле выгнали, суматоха, я и ушёл.

Апрель, стало быть. Четыре месяца.

— И всё это время где?

— По-разному. В Ямбурге при постоялом дворе жил, там и бумаги справил. После в Питере, после сюда. — Он повёл плечом. — Сюда я в июле пришёл. Услыхал, что на дальний поход людей добирают, ну и пришёл.

— Погоди, — сказал я. — В июле, говоришь?

— В июле, вашбродь.

И тут у меня похолодело второй раз за вечер.

Я вспомнил тот день очень хорошо, потому что был он бестолковый и длинный. Иван Иванович отбыл по делам, а команду добирали, и людей ко мне гнали партиями. Я сидел у трапа с ведомостью и смотрел моряков. Зубы, глаза, грыжа, ноги. Годен, годен, не годен.

И привели мальчишку.

Боцман его брать не хотел. Мелкий, сказал, соплёй перешибёшь, куда его на два года. А я поглядел зубы, послушал грудь, велел присесть десять раз и посчитал, как он дышит после.

Он дышал хорошо.

— Костью мелок, а нутром здоров, — сказал я тогда Герасиму Ивановичу. — Через год вытянется. Берите.

И написал в ведомости «годен», и подписался. Подлекарь Вершинин.

Мальчишка тогда для меня был двадцать второй за день, и я его лица не запомнил. Я запомнил только, что он после моих слов постоял секунду лишнюю, будто ждал ещё чего-то, и его увели.

Только сейчас понял, что тогда впервые Ермакова и увидел.

— Это я тебя писал, — сказал я.

— Вы, вашбродь. — Он поднял голову и в первый раз за весь вечер посмотрел мне прямо в глаза. — Боцман сказал, не возьмём. А вы сказали, берите. Я потому и пришёл нынче к вам, а не в лазарет.

— Оттого, что я тебя записал?