«Активы размером в пятьдесят один и восемь миллиардов долларов будут поровну разделены между Одетт Рошель Винтор и Августой Перл Винтор — по двадцать пять и девять миллиардов каждой. Из этих средств: треть будет выплачена через год после заключения брака с человеком добросовестным, высоконравственным и с уважаемым местом в обществе. После трех лет упомянутого брака они получат вторую треть своего наследства. И, наконец, оставшаяся треть будет выдана после рождения первого ребенка…»

— Не важно, сколько раз ты это перечитаешь, Одетт, это ничего не изменит, — прокричала мама из недр ванной.

Я не могла в это поверить. Чем дольше я читала, тем глубже становился мой шок.

— Он не мог так поступить! — крикнула я через всю комнату, махая бумагой над головой, как безумная. — Это шовинизм! Это неправильно!

— Это его деньги, Одетт. Он вправе устанавливать правила для каждого, кто их получит, — сказала она, выходя из ванной с уходовой маской на лице.

— Я знаю, но это идиотские правила. Не ему вообще говорить про брак. То есть… Агрх! Я так зла! Как он мог так поступить? — я подняла листок к уровню глаз. — И что значит «человек добросовестный, высоконравственный и с уважаемым положением в обществе»?

— Это означает, что ты не должна выходить замуж за первого встречного, чтобы получить деньги, — пояснила она, подходя к своему туалетному столику.

— Я поняла, что это значит! Чего я не понимаю, так это кто, черт возьми, будет решать, что такое «человек добросовестный, высоконравственный и с уважаемым положением в обществе»? И послушай это. Папа, должно быть, повеселился, придумывая эту часть. «Если одна из дочерей не выйдет замуж, активы суммой в двадцать один и восемь миллиардов долларов будут поделены. Первая часть отойдет Глобальному фонду Марвина Винтора, вторая половина будет реинвестирована в Этеус». Он нам угрожает!

— Тебе стоит любить своего отца. Он говорил, что его деньги либо вернутся к нему, либо перейдут компании. То есть к нему, — Вильгельмина хихикнула, прежде чем нанести крем на шею.

— Именно. Что бы ни случилось, его деньги остаются связанными со всем, что он создал. Это эгоистично и самонадеянно. Но нет, он еще не закончил, — я с горечью встряхнула бумагу и продолжила. — «В случае если только одна дочь не выйдет замуж и не родит ребенка, вся предназначенная ей сумма и активы перейдут к ребенку второй дочери по вышеупомянутым условиям». Да, нас с Августой совсем не стравливают.

— По крайней мере, он не установил каких-то сроков, — ответила она спокойно, постукивая подушечками пальцев под глазами.

Я замолкла, наблюдая за тем, как она размеренно ухаживает за лицом.

В этот момент ее взгляд переместился и встретился с моим в зеркале.

— Что?

— Почему из нас двоих только я расстроена, хожу взад-вперед и кричу?

— Хороший вопрос. Может, присядешь и расслабишься? Попробуй эту новую маску для лица с золотыми бананами и орхидеями, которую я недавно купила…

— Позволь, я задам вопрос иначе, — перебила я, потому что было очевидно — она либо не понимала, к чему я клоню, либо, напротив, понимала прекрасно и хотела меня отвлечь. — Почему ты не выглядишь удивленной, мам?

— Я же сказала. Твой отец всегда говорил о своем намерении продолжить династию. Я удивлена, что он не потребовал от тебя оставить девичью фамилию, — ответила она, поспешно поднялась и направилась к выходу из комнаты.

Что-то не так.

— Да, но Ивонн сегодня принесла новое завещание отца. Ты должна была быть, по крайней мере, удивлена, — по сути она должна была разозлиться больше меня.

— Я и была удивлена, поэтому мы с Ивонн и подрались, пока ты не вернулась после невероятно долгого пребывания в уборной, — сказала она, спускаясь по ступенькам вниз.

— Вы всегда с ней дрались, так что это норма для тебя мам. Ты ничего не сказала, когда мистер Гринсборо зачитал завещание. Ты просто продолжила печатать сообщение в телефоне. Кому ты писала?

— Знаешь, задавать матери вопросы в таком тоне — очень грубо. Будто я какая-то преступница, — она фыркнула и потерла мочку уха.

Вот она и выдала себя! Она всегда так делала, когда что-то замышляла или знала, что попала в неприятности.

— Мам, что ты натворила?

— Ничего! Прекрати меня обвинять, — огрызнулась она, прежде чем пройти в гостиную и занять место в шезлонге, откуда открывался вид на весь Сиэтл.

От этого вида всегда перехватывало дыхание, но сейчас он вызывал лишь беспокойство, от которого все внутри сжималось. Я мысленно вернулась к событиям этого дня, пытаясь вспомнить что-то, что она сделала, что могло бы стать подсказкой. Погодите-ка…

— Ох, не стой здесь так, Одетт. Думаю, шеф-повар оставил для нас йогурт на вечер. Почему бы нам его не попробовать и …

— Сегодня ты сказала: «План в том, чтобы верить твоей маме». Ты не ожидала увидеть Ивонн, но ты была в курсе нового завещания, не так ли?

— Одетт.

— Я знаю тебя, мам. Лучше, чем кто-либо. Я знаю, что ты не остановишься, пока я не получу эти деньги. Раз ты так спокойна, если говоришь довериться тебе, то это потому, что у тебя уже есть план.

Она оторвала взгляд от номера «Vogue», небрежно перелистнув страницу.

— Не могли бы Вы, пожалуйста, пойти открыть йогурт, Шерлок Холмс, вместо того, чтобы допрашивать меня?