Я его не убивал. И даже не знал. Не просился в его комнату, не выбирал его тело по каталогу, я вообще, если разбираться, нажал одну-единственную кнопку, и то не рукой. Формально ко мне претензий быть не могло. Я это ясно понимал, но легче мне не становилось. Потому что квартира, в которую меня вселили, не была свободной. Она была освобождена. Между этими словами лежала целая чужая жизнь, и разницу я чувствовал кожей.

Он ведь чего-то ждал от этого лета. Не бывает семнадцати лет без планов на лето, это я помнил еще по себе. О чем он мечтал, я не знал: комната его о хозяине рассказывала скупо — вымпелы да учебники. Ну так у меня и времени было — одно утро. Разберусь. Теперь это, выходит, моя обязанность: я один на всем белом свете мог еще выяснить, о чем мечтал Рома Гончаров, потому что всем остальным он теперь будет отвечать моими словами.

Мать грела ему кашу. Тася читала свою книгу с карандашом за столом напротив него — сколько лет они так просидели, за одной клеенкой в подсолнухах? Отец, может, ходил с ним на рыбалку и на футбол. У них у всех был Рома. А достался им я — дядька сорока пяти лет, который влез в чужую жизнь.

Признаваться было нельзя, это я понимал даже в своем нынешнем разобранном состоянии. Моя искренность тут никому бы не помогла, а мать просто убила бы. Значит, и вопрос стоял другой.

Как мне теперь жить.

Меня уже вселили в это тело, вот в чем штука, и кнопки отмены я в сером окне не нашел, хотя честно искал, по всем разделам. Оставалось сформулировать одно правило.

Прожить эту жизнь так, чтобы за нее не было стыдно ни мне… ни ему, Ромке Гончарову.

И сразу после этого что-то во мне впервые за это бесконечное утро встало на место. Вот оно, мое пользовательское соглашение.

Оттолкнувшись от парапета, хотел купить газировки, но автомат остался далеко, и я просто пошел домой. У мальчишек за спиной камень допрыгнул до четвертого гребня, и они заорали так, будто выиграли кубок города. Я им позавидовал и заторопился.

Обратная дорога в гору далась тяжелее. Солнце вылезло в зенит и по-настоящему, по-южному пекло, рубашка прилипла к спине.

У гастронома все так же таскали ящики, афиша «Утра Венеры» обещала три сеанса, а во дворе на Космонавтов было пусто и сонно: белье на веревках, кошка в тени гаражей-«ракушек».

На обратном пути я задержался у почтамта перед стендом с тарифами. Мобильная связь в этом мире все-таки была: стандарт «Волна», аппараты «Вега» и «Сокол», подключение по записи… Вот только цены на связь были конские. Явно не для семьи Ромки.

Зато к окошкам переговорного сидела очередь. Получалось, что тут развивали космос вместо смартфонов и, скорее всего, интернета.

И мне это было на руку. Дома человека с моими странностями вычислили бы за вечер: у каждого за спиной тянется цифровой след: фотографии, комментарии, кто с кем и когда. Поисковик здесь, может, и существовал, но искать ему было нечего: про людей эта сеть ничего не знала. Слухи здесь ходили пешком, с авоськой, через очередь на почтамте…

И тут меня окликнули:

— Гончар! Стоять!

Меня догнал рыжий — тот самый, которого я утром встретил у школьных ворот. Велосипед у него был взрослый, со звонком и багажником, а сам он из тех парней, у которых веснушки не сходят даже зимой. Он затормозил подошвами по асфальту и уставился на меня с живым интересом.

— Ты чего слился? — спросил он. — Я тебе машу, а ты развернулся и потопал.

— Голова разболелась, — сказал я. Совести моей это почти не противоречило: голова сегодня действительно работала на пределе паспортных характеристик.

— Ясно. — Рыжий покивал с полным пониманием. — А я Клавдии сказал, что у тебя живот. Так что ты до понедельника определись, что у тебя.

— Почему живот-то?

— А что еще бывает? — искренне удивился он и полез в багажную сумку. — Держи, кстати. Раздавали, велели тебе занести, мы ж в одном дворе. Только не потеряй, у Клавдии на тебя и так глаз дергается.

Он сунул мне вчетверо сложенный серый листок, и я убрал его в карман, к шоколадке.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что. — Он уже разворачивал велосипед, потом притормозил и оглянулся: — Ты это. Готовишься вообще?

— Готовлюсь.

— Ну и зря, — с чувством сказал он. — Все равно спишем… И вот еще, Ром, какое дело… — Он оглянулся, хотя улица была пустая. — Черкаса утром у ворот видел?

Я вспомнил парня в белой рубашке и кивнул.

— Ну. Он что-то там про меня говорил, надо бы подойти уточнить, что имел в виду.

— Ты это… лучше к нему не подходи. Он вчера всем сказал, что тебе после купания одна дорога — в порт, грузчиком. И то по блату, через батю. Идиоты эти там ржали, как ненормальные.

— Пусть болтает, — сказал я.

Рыжий поглядел на меня с большим сомнением.

— Ты когда тонул, головой не приложился? Черкасов-старший твоему бате наряды подписывает. Игорек потому и смелый, знает, что ваша семья от его отца зависит. Так что лучше не лезь. Себе дороже.

— Понял, — сказал я.

— То-то, — сказал рыжий с отеческой интонацией.