Из зеркала на меня смотрел долговязый, лохматый, загорелый парень лет семнадцати, с прыщом на подбородке и белым шрамом на левой брови. Я видел его впервые в жизни.

Парень поднял руку и потрогал шрам. Я почувствовал его под пальцами.

— Ром! — донеслось из кухни. — Ну что ты там застрял? Опоздаешь!

— Иду, — ответил я.

Парень в зеркале сказал это вместе со мной.

Глава 2. Не мой мир

Из ванной я вышел с новым лицом и старыми вопросами. Лицо было еще ничего себе, вполне смазливый паренек оказался, а вот вопросы — так себе.

В прихожей меня перехватила мать. Она прошлась по мне взглядом: поправила воротник, сняла с плеча нитку и перевесила сумку с одного моего плеча на другое, хотя мне было все равно.

— Седьмое июня, с моря дует, как в марте, — сказала она. — А он в одной рубашке. Продует, и здравствуй, ангина, перед самым Испытанием.

— Не продует, — сказал я.

— Все так говорят, а потом я им банки ставлю. — Она отступила на шаг, оглядела меня целиком и махнула рукой: — Иди уже. После консультации сразу домой. И к морю не подходи, я тебя прошу.

— Ладно, — сказал я.

Седьмое июня. Первая твердая единица информации за все утро. Оставалось выяснить сущие пустяки: год, город и почему я во всем этом участвую.

Дверь за мной закрылась, и я остался на лестничной клетке один: в чужом подъезде, в чужом теле и в чужих кедах. Кеды, кстати, сидели отлично.

Тем временем за соседской дверью вздохнул и брякнул цепью Полкан. Я мысленно пожелал ему доброго утра. С кем-то в этом доме надо было налаживать отношения, и пес подходил лучше всего, потому что он единственный не заметил бы, что я не тот Рома.

Во дворе пахло теплой пылью. У подъезда на лавке со спинкой сидели две старушки: одна с семечками, вторая с газетой, — и обе посмотрели на меня без всякой пощады.

— Гончаров, — сказала та, что с семечками, — экзамены-то скоро?

— Скоро, — сказал я.

— Худой какой. Ольга тебя не кормит, что ли?

— Кормит, — заступился я за мать, которую знал полтора часа. — Кашей.

— Кашей, — повторила старушка с таким осуждением, будто я сознался в чем-то нехорошем, и обе закивали.

Я пошел через двор, мимо тополя, по которому, если верить шрамам на коленках из чужого детства, кто-то когда-то лазил. Двор как двор: турник, перекладина для ковров, гаражи-«ракушки» вдоль забора. Если бы меня разбудили здесь и сказали, что это тысяча девятьсот восемьдесят пятый, я бы поверил не глядя.

И тут из соседнего подъезда вышли двое парней с тетрадями под мышкой, заспанные, в одинаковых спортивных штанах. Косяк, вспомнил я собственный план. Одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками — пристраивайся и плыви. Я занял позицию метрах в десяти позади и поплыл.

Шли мы длинной улицей, вдоль акаций и панелек. Пацаны впереди обсуждали, застукает их физичка со шпорами или нет, и сходились на том, что Севу в том году не застукала, а Сева готовился хуже.

Слушая их как радио, я запоминал фамилии и изучал город вокруг. Он явно был южный, с невысокими зданиями, весь в белых стенах и зеленых заборах, и с каждым кварталом мне становилось спокойнее и тревожнее одновременно.

Спокойнее потому, что я такие города знал и любил: у нас в таких жили бабушки, к ним ездили на поездах с вафельными полотенцами. Тревожнее потому, что этот город притворялся знакомым, а вблизи все было чуть-чуть не то.

Аккуратные вывески, уж очень чистые урны. На балконах сушилось белье, а на стенах не висело ни одной спутниковой тарелки или кондиционера. У гастронома гладко выбритый грузчик в чистой униформе носил ящики с бутылками, и никто не курил у него над душой…

Я не сразу сообразил, чего мне не хватает, а когда понял, остановился. Тут не было рекламы. Совсем. Ни щита с кредитом, ни распродажи, ни телефона с отрывными хвостиками на столбе. Как в кино про старое время.

Школа открылась за поворотом, я увидел белую сталинку с колоннами, у ворот которой кучковался народ моего нового возраста, человек тридцать: с тетрадями, с сумками, кто-то жевал, кто-то повторял вслух. Обычная толпа перед обычным экзаменом, во все времена одинаковая.

— Гончар! — крикнули от ворот. — Ты идешь?

Спросил это рыжий крепкий парень, махнул рукой и, не дожидаясь ответа, полез в толпу дальше. Я на всякий случай кивнул… и вот тут притормозил.

Расклад был простой. За воротами — тридцать человек, и все они знают Рому Гончарова с первого класса: как он пишет, как отвечает, над чем смеется и что у него спрашивать нельзя. Я не знал, даже за какой партой он сидит. Консультация по математике, с которой я в последний раз имел дело в прошлой жизни, мне бы не помогла, а вот засыпаться на «привет, а чего ты вчера не позвонил?» я мог за первые же пять минут.

Экзаменов я сдал порядочно, и не только в институте: всю жизнь то аттестация, то переаттестация, то комиссия по технике безопасности, — ничего сложного, потому что билет можно выучить. А вот неслучившийся разговор с человеком, который знает тебя лучше, чем ты его, выучить нельзя.