— Слыхали? — Черкасов обвел зрителей широким жестом. — Гончар собрался в институт! Ну точно кретин! Ты свои баллы на пробнике видел, чучело? Ставлю сотню, что больше трехсот двадцати не наберет! Тимур, зафиксируй.

Крепкий парень рядом с ним — Тимур, стало быть, — достал записную книжку и деловито спросил:

— Кто против? Гончар, поставишь?

Народ вокруг рассмеялся. Витек рядом со мной мучился, я видел: сотня есть сотня, где такие деньги взять, но и дружба есть дружба.

А вот Рыжий не мучился. Просто засопел и с кулаками полез вперед, но я придержал его за плечо.

— Ну? — Черкасов ждал, наклонив голову. По всей вероятности, ему нужно было, чтобы я испугался или полез в бутылку, годился любой вариант.

— Побереги сотню, — сказал я. — Пригодится. А я на деньги не спорю.

И пошел через ворота.

За спиной помолчали, потом кто-то хихикнул. Витек догнал меня и горячо зашептал, что против Черкаса ставить было нельзя, но если по-тихому, то он бы помог, вошел бы в долю, и Пашка вот свидетель. Рыжий шел с другой стороны и молча сопел.

Когда мы расстались на перекрестке, дальше я пошел, считая в уме. И выходило вот что.

Триста шесть баллов — Ромкин потолок, и никто в этой школе, включая Клавдию Петровну, не ждал от него ничего другого. Мне же нужно было… сколько? Для института хватило бы четырехсот, думаю. Значит, к тому и надо стремиться.

Удивительно, но желание такое возникло не из стремления к лучшему будущему, я пока еще не настолько освоился в этом теле и мире, а из-за Черкасова. Хотелось поставить его на место.

Что касается его сотки…

Я мог бы поставить пятнадцать буфетных копеек, выданных матерью, которые так и пролежали в кармане без дела, потому что вспомнил про еду уже за воротами. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее наступило завтра и можно было начать работать.

Ну ладно, сказал я себе. Поиграем.

С тем и дошел. Дома я пообедал, отчитался матери, что консультация прошла нормально — это даже не было враньем, — и заперся в комнате. На стол легло все хозяйство Ромы: учебники, задачники, тетради за два года. Разложив их по предметам, я пошел по порядку.

Математика. Тут все стало ясно еще в кабинете номер двенадцать: пять лет школьной программы, из которых у меня в голове осталось от силы полтора. За пять ночей поднять это честным трудом нельзя. Просто физически невозможно.

Физика. Тут я полистал задачник и повеселел: это была сфера моей работы. Законы никуда не делись, они и в этом мире держали мосты и краны. Требовалось только вспомнить школьный язык, на котором про них положено писать.

Сочинение и русский… Так, ну это терпимо, потому что писать я умел, все-таки полжизни строчил отчеты, докладные и объяснительные. Да и начитанность у меня была своя, взрослая.

История. Это я оставил напоследок, как самое сомнительное, и не зря. Первая половина учебника читалась как родная — все те же войны, те же даты. Тут все сходилось.

Вот только потом даты начинали плыть: году в восемьдесят третьем страна сворачивала на дорогу, которой я не помнил. Сворачивала сначала полегоньку, проселками, а в девяносто первом уходила в поля совсем. Референдум. Еще референдум. Какая-то коронация в девяносто третьем, фонд, программа, «восточный сдвиг» — страница за страницей шла история страны, в которой я не жил ни дня. Любой местный знал все это как само собой разумеющееся. Я же смотрел в эти страницы, как в чужой разговорник: вроде буквы наши, а жизнь не моя. Учить это предстояло не как историю, а как легенду — слово из шпионских романов подвернулось само.

Отодвинув учебник, я подвел итог. Пять предметов. Ночей до субботы — по пальцам пересчитать. Один предмет я вытяну сам, полтора — с натяжкой, а математика и история лежали за пределами любых «постараемся». Без чуда объект в срок не сдавался.

За ужином я старался быть Ромой. Мать подкладывала мне котлеты и рассказывала про свое отделение: у них лежал дед, который сбежал курить через окно — с первого этажа, но все равно герой. Отец пришел с разгрузки, поел молча, послушал про деда, сказал «дожили» и ушел к телевизору. Тася сидела со своей книгой, но читалось ей сегодня, по-моему, плоховато: карандаш так и проторчал весь ужин за ухом без дела.

— Ты чего смурной? — спросила мать, собирая тарелки. — Устал? Не сиди сегодня допоздна.

— Не буду, — пообещал я.

Это было первое обещание за день, которое я беззастенчиво собирался нарушить, причем с размахом.

Дождавшись, пока в квартире стихнет, и закрыв за собой дверь, я сел перед разложенным на столе бедствием. Чудо у меня было.

Впрочем, я посидел еще немного, честно оттягивая решение. Сопротивлялось во мне что-то простое, из детства: списывать — западло.

Забавно, что сорокапятилетний мужик, торговавшийся с поставщиками без всякого стыда, уперся в правило с последней парты. Но тут была и иная сторона. Если я провалюсь, расплачиваться будут не абстрактные баллы, а конкретная женщина, которая верит, что сын у нее живой.