Любой прибор перед включением проверяют на стенде, а не в бою. Мне нужен был стенд: город, люди, цены, газеты. Данные. С данными я умел работать, а без них никак.

До ворот я все-таки дошел — посмотреть издали, с другой стороны улицы. У ворот стояли трое. Старший, рослый, в белой рубашке с закатанными рукавами, что-то рассказывал, а двое смеялись. Меня он заметил через улицу — и голоса не понизил:

— Оба-на! Всплыл, глядите!

Сказано было не мне, но про меня, причем для публики. Его собеседники расхохотались.

Парня в белой рубашке я видел впервые, а он меня, судя по всему, знал хорошо. Наверное, стоило пойти на рожон и подраться, но у меня на сегодня были дела поважнее.

— Не сегодня, — сказал я школе.

И, развернувшись, пошел вниз по улице, туда, где позванивал трамвай. Совесть попробовала что-то вякнуть про прогул, но я ей напомнил, что вообще-то мне сорок пять и справка от родителей мне не положена по возрасту. Совесть заткнулась. С ней вообще стало проще договариваться, с тех пор как все остальное усложнилось.

Подошел красно-желтый трамвай. Я поднялся, и он, деловито гремя, тронулся.

— Проходим, не стоим в дверях, — сказала кондукторша, тетка в форменной жилетке и с сумкой на ремне через плечо. — Оплачиваем проезд.

Я протянул ей монету из своих буфетных капиталов. Она отсчитала сдачу — пять копеек, — оторвала билет и повернулась к следующему пассажиру. Проезд стоил десять.

Убрав билет в нагрудный карман, я попытался вспомнить, сколько стоил трамвай в моем детстве. Выходило похоже. Пока все сходилось: прошлое как прошлое, южный город, лето близко.

Одно не билось. В моей молодости у каждого второго пацана уже была труба — какой-нибудь кирпичик «Сименс» в чехле на ремне, гордость и разорение семьи. Здесь трубы не было ни у кого. У аптеки стоял таксофон, у булочной второй, и к ним тянулись очереди. Получается, люди тут жили без мобильных? Странно.

Народу в вагоне ехало немного. Впереди сидел дед с пацаном, у которого поперек коленей лежали удочки и на поворотах норовили съездить старику по уху.

— А за удочки тоже платить? — спросил мальчик у кондукторши, очевидно надеясь, что платить не надо.

— За удочки — если места занимают, — сказала кондукторша.

— Они у деда на коленях.

— Значит, дед занимает, — подвела итог тетка, и по вагону прошел смешок.

Дед крякнул, но спорить не стал.

Через пару минут с передней площадки зашел мужчина в рабочей куртке и спросил:

— С пятерки будет сдача?

— А мельче нету? — спросила кондукторша.

— Мельче жена забрала.

— Все вы так говорите, — выдала кондукторша загадочную фразу и полезла в сумку.

Мужчина держал в руке зелено-серую, новенькую купюру. Я посмотрел на нее и охренел.

Потому что из овальной рамки смотрел немолодой человек в очках с широким умным лицом, и под портретом шла подпись. Я эту фамилию знал со школы. Королев. Сергей Павлович Королев, главный конструктор на пятирублевой купюре.

Сердце у меня ухнуло — буднично так, по-рабочему, оно за это утро уже наухалось.

Черт… Деньги — это не какой-то там календарь на кухне, потому что там может быть что угодно, хоть котята, хоть орбитальная станция. А деньги — документ. Деньги государство рисует всерьез, а на банкнотах моей страны Королева не было никогда. Уж я-то это помнил хорошо, потому что считал каждый месяц с большим вниманием.

Напротив меня две старушки обсуждали рассаду.

— А я ему говорю: не сажай в новолуние, энергия падает, корни и побеги плохо защищены… — говорила одна. — А он сажает.

— Зять? — спросила вторая.

— Зять. Инженером работает, а в лунный календарь не верит.

Я сидел, смотрел на пробегающие акации и чувствовал себя этим зятем. Я тоже был инженер и тоже переставал верить, только не в лунный календарь, а в собственную рабочую гипотезу. Которая говорила, что я в прошлом, и еще час назад выглядела убедительно.

На остановке в центре я вышел. У киоска «Печать» стоял стенд со свежими газетами за стеклом, и я подошел вплотную.

«Светлогорский вестник». Суббота, 7 июня 2003 года.

Попутно выяснился город: Светлогорск. Название мне не говорило ровным счетом ничего, а вот число — очень даже.

Две тысячи третий. Капец… В две тысячи третьем мне было двадцать два, я заканчивал институт и играл в группе, у которой было большое будущее. Это нам так казалось, а будущее оказалось занято. Никаким семнадцатилетним Ромой я в две тысячи третьем не был, значит, это не мое «раньше».

Начал читать заголовки, и чем больше читал, тем сильнее вытягивалось мое лицо: порт принял рекордную путину, в парке открывают летнюю эстраду, городская доска почета пополнилась…

Я поискал хоть одну негативную статью… и не нашел. Либо жаловаться тут было не принято, либо… в стране ничего не болело, а я такого не помнил ни в каком году своей жизни.