Тася. Сестру зовут Тася. Мать зовут «мама», а имя выясню позже. До какого-то Испытания — неделя, и по тону выходило, что это не обычная контрольная, а что-то вроде «через неделю война». Консультация — сегодня. Куда нужно идти, я понятия не имел, но у пацана в комнате наверняка есть дневник, а во дворе, слава богу, во все времена ходят одноклассники, за которыми можно пристроиться.

— Во сколько у вас там сегодня? — спросила мать.

— Как обычно, — сказал я ровно.

— К девяти, значит. Успеваешь.

Работать с ней было одно удовольствие: она сама задавала вопрос и сама на него отвечала, мне оставалось не мешать.

— И сегодня чтоб не до ночи над тетрадями. Толку на Испытании от сонного… — Она вдруг замерла с половником в руке и посмотрела на меня внимательно: — Волнуешься?

— Есть немного, — сказал я чистую правду.

— Все волнуются, — успокоила она то ли меня, то ли себя. — Пятьсот баллов никому не нужны. Ты свое набери, сколько сможешь, и хватит. Отец говорит: как сдашь, так и сдашь, в порту людей всегда берут.

Пятьсот баллов? Испытание, стало быть, мерили баллами, и пятьсот, если я правильно понял интонацию, были чем-то вроде недосягаемого максимума.

Я доскреб кашу, потянулся за хлебом через весь стол и зацепил локтем стакан. Тот качнулся к краю, и я рефлекторно поймал его у самого обрыва.

Тася подняла голову от книги и посмотрела на меня уже двумя глазами.

— Ловкий стал, — сказала она. Было непонятно, похвала это или обвинение.

— Стараюсь, — сказал я.

Она хмыкнула и ушла обратно в книгу. Карандаш из-за уха переехал в пальцы, и она что-то коротко черкнула на полях. Надо же. Серьезный ребенок.

После завтрака мать выдала мне спортивную сумку с тетрадями, две монеты «на буфет» и указание не опаздывать. В сумке между тетрадями обнаружился дневник с расписанием, расчерченным аккуратными столбиками до самого лета.

В сегодняшней клетке значилось: «конс. матем., 9:00, каб. 12». Выходило — начало июня. Тонул я в феврале; где-то по дороге потерялись минимум три месяца. Еще одна странность.

Год я поискал отдельно: на обложке, на первой странице, в расписании — и не нашел. Дорогу к школе знать не знал, но одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками, как корюшка, так что я рассчитывал пристроиться к любому.

Окно у Ромы выходило во двор. Пока я собирался, внизу хлопнула подъездная дверь и два голоса заспорили о своем. Слов было не разобрать, кроме одного — «утопленник». На нем оба заржали, дружно, как по команде. Я постоял и послушал. Смеялись люди, которых я не знал. Слово мне не понравилось — и само по себе, и тем, что двор, похоже, знал про меня больше, чем я сам.

Я стоял в прихожей, держал сумку и старательно изображал человека, который понимает, куда идет.

На тумбочке у двери лежали две шоколадки. С оберток смотрела девочка в платке — «Аленка». Хоть что-то в этом доме было мне знакомо.

— Возьми одну, — сказала мать. — Вам с Таськой купила, к чаю. На переменке съешь, а то ты бледный.

Я взял, а потом зачем-то взял вторую.

— Обе-то куда? — удивилась мать.

Я и сам не знал куда, просто потянулся за второй раньше, чем успел подумать, и опомнился уже на полпути к карману.

— Таське отдам, — соврал я. — После консультации.

— Смотри-ка, — сказала мать в пространство. — С каких это пор он с сестрой делится? Доживем, он и посуду помоет.

Соврал я складно, но осадок остался. Для кого я взял шоколадку? Потянулся-то по привычке из той жизни, но вот для кого всегда носил вторую шоколадку, вспомнить не смог. Вообще. На месте ответа было гладко и пусто, как на заштукатуренной стене. Из всего утреннего списка непонятного этот пункт понравился мне меньше всего.

В прихожей висело старое зеркало, наполовину загороженное коробками с обувью. В нем мелькнуло что-то длинное и лохматое, но присматриваться я не стал. Струсил второй раз за утро, а ведь еще девяти не было.

Но выйти из дома, не узнав, в чьем теле нахожусь, я не мог. Есть вещи, которые надо знать до выхода на люди: имя, адрес и лицо. Имя у меня было. Адрес подсказала квитанция за свет на тумбочке: улица Космонавтов, двенадцать. Оставалось лицо.

— Умоюсь еще раз, — сказал я и свернул к ванной.

— Лампочка там перегорела! — крикнула мать из кухни. — Отец придет — вкрутит. Ты утром-то как умывался, на ощупь?

Про свет я уже знал — проверено на себе полчаса назад. И, пожалуй, слава богу, что там было темно: с такими новостями лучше знакомиться постепенно.

Лампочки в этой квартире, как и в моей, жили на антресолях, в жестяной коробке из-под печенья. Я принес с кухни табуретку, вывернул мертвую, вкрутил новую.

Щелкнул выключателем. Загорелся свет.

Над раковиной висело зеркало. Я подошел, открыл кран, умылся, не поднимая головы. Вода пахла хлоркой и была ледяной, некстати вспомнился февральский пруд. Голову я держал опущенной еще секунды три, уже не из хитрости.

Потом поднял.