Первая называлась «Духовный рост героя в русской классической литературе», и я мысленно порадовался, потому что тема была отработана вдоль и поперек. Образцы из серой стопки были написаны ровно про такое.

Вторая тема шла по военной прозе.

А третья была свободная, и звучала она так: «Человек на Луне — зачем?» И вот ее-то я и решил взять. Ну не про духовный рост героя же писать инженеру?

По залу прошел шумок, кто-то сзади азартно зашептал «беру, беру». Я сидел, смотрел на доску, и мне стало одновременно горько и смешно. В прошлой жизни о таких темах вспоминали только по особым случаям вроде Дня космонавтики, и при обсуждении в сети побеждал обычно ответ, что, мол, незачем, сдался вам этот космос, лучше дороги почините.

А здесь ее выносили на главный экзамен страны, и семнадцатилетние подростки, судя по всему, отвечать собирались всерьез.

Я подтянул к себе черновик. План у меня был готов давно, еще с ночей над «Картой»: писать хорошо, но по-человечески. Хотелось показать крепкого середнячка, который после того случая, когда едва выжил после утопления, взялся за ум и которому есть что сказать.

К тому же потолок тут был встроен в сам предмет: сотню за сочинение, если верить «Карте», не ставили никому и никогда, жанр не позволял. Так что я рассчитывал взять девяносто пять или около того.

А сказать мне было что. Вот тут никакого спектакля не понадобилось.

Я писал про то, что на Луне нет ничего: ни воздуха, ни воды, ни нефти, ради которой стоило бы гонять ракеты. И что лететь туда кажется глупостью… пока не вспомнишь, что человек вообще все главное в истории человечества делал без особой причины. Незачем было рисовать на стенах пещеры, ставить парус, когда есть весла. Каждый раз находились серьезные люди, объяснявшие, что дороги важнее. И вообще, лучше учителям зарплаты повысить.

Дороги и учителя и правда важнее. Вот только почему-то страны, которые перестают смотреть в небо, вскоре начинают экономить и на дорогах. Освоение Луны — это не ради чего-то конкретного, скорее, это то, каким народ видит себя: обществом, у которого все позади, или социумом, перед которым открыты все пути, а значит, и лунные базы тоже обязательно нужны.

Про то, откуда это знаю, я писать не стал. Про страну, которая свела свою станцию с орбиты и забросила амбициозные программы освоения космоса… здесь не слышали — и слава богу.

Писал я на вдохновении, не отвлекаясь, пока мое внимание не привлекло какое-то движение.

Игорь Черкасов поднял руку, дождался наблюдающую и зашептал ей что-то, кося в мою сторону. До меня долетело «шпаргалки» и «под партой».

Инесса Павловна, женщина с голосом диктора, подошла ко мне уже с одним из мужчин.

— Встаньте, пожалуйста, — без выражения сказала она. — Карманы выверните. И бумаги на столе к досмотру предъявите.

Я встал и показал. Вывернул карманы, показав паспорт, платок и запасную ручку. Достал из-под парты сверток с пирожками в вафельном полотенце. Продемонстрировал на столе бланки и черновик со штампом. Наблюдающая просмотрела черновик на просвет, заглянула под столешницу и под стул, велела отогнуть манжеты.

Зал внимательно наблюдал, прямо-таки затаив дыхание. Кира Ясенева тоже обернулась и смотрела не на женщину, а на меня. Не знаю, чего она ждала, но осталась разочарована. Я спокойно стоял и ждал, когда можно будет продолжить сочинение. Кира задержалась взглядом на моих бумагах, где не было ничего, кроме моего же почерка, и отвернулась к своей работе.

Ничего интереснее маминых пирожков с вишней, которые вытащили из свертка на всеобщее обозрение, вызвав смешки, у меня не нашлось.

Инесса Павловна выпрямилась, поджала губы и пошла обратно. Возле Черкасова она задержалась.

— А вы займитесь работой, молодой человек, — сухо сказала она. — Еще один сигнал без оснований — и пересядете в общий зал. Порядок один для всех.

Уши у Черкасова цветом сравнялись с ярко-красным баннером над крыльцом.

А я сел и вернулся к сочинению.

Вот только вышла загвоздка. Изначально в двух местах я собирался работу аккуратно испортить, но не вышло ни в одном.

Чуть перевранную цитату из классика я набросал в черновике по памяти, а при переписывании на автомате поставил слово на место. Исправлять было поздно, да и душа противилась корежить вечное.

Вторым номером шел звонкий юношеский перехлест, этакий максимализм, где я говорил, что пусть лучше граждане голодают, потерпят ради блага Родины, зато всему миру покажем, кто есть кто в космосе. Я написал это на вдохновляющем подъеме и собирался продырявить этим логику, ведь такие дыры очень нравятся проверяющим, сразу видно живого человека. Перечитал — и пожалел. Слова были наивные, но когда-то вся страна жила этой идеей. Убрать их все равно что предать тех, кто жертвовал своим комфортом и удобством ради великих побед великой страны. Так что портить ничего не стал.