— Встаю, — ответил я, зевнув.

Разбудили меня в семь, хотя будильник я ставил на семь пятнадцать. Видимо, мать не доверяла технике в такие ответственные дни.

Завтрак она приготовила на славу, меня дожидались манная каша, сдобренная сливочным маслом, два яйца да чай с медом. Жаль только, что вкуса я так и не чувствовал.

— Пирожки с вишней еще приготовила, — сказала мать и показала сверток в вафельном полотенце. —Ты, Ромка, в перерыве съешь, даже если аппетита не будет, понял? И смотри мне, не спеши там. Перечитай все два раза, перепроверь. А лучше три, понял?

— Угу.

— И ручку проверь.

Обе ручки (отцовскую я взял основной, свою — запасной) я проверил еще с вечера, но спорить не стал. Матерям лучше не возражать, потому что часто им и правда виднее.

Отец ушел в порт к шести. Как я понял, нормальных выходных то ли в порту, то ли у него лично не было.

Когда я собирался уходить, в прихожую из своей каморки выглянула Тася. Сонно зевая, почесала ногой щиколотку, постояла, посмотрела, как я вожусь со свертком, потом пожелала:

— Ни пуха ни пера, Ром.

— К-к ч-черту, — честно попытался я.

Тася хмыкнула, и дверь ее комнаты закрылась.

Мать вышла вместе со мной, проводила до угла, хотя и боялась опоздать: смена у нее начиналась в девять. Замешкалась, еще раз суетливо поправила мне воротник.

— М-мам… Иди уже.

— Ну все, все, — сказала она и пошла к остановке, оглядываясь через каждые десять шагов.

Я помахал, и она помахала в ответ.

А у гаражей меня нагнал рыжий Пашка. Он был причесанный, весь какой-то торжественный и от волнения говорил, не закрывая рта: про рассадку, про то, что Савченко всю ночь писал шпоры и уснул на последней, про то, что если в сочинении дадут «образ лишнего человека», то лишним человеком будет он, рыжий, лично, потому что понятия не имеет, что это за фигня.

Я шел рядом и угукал в нужных местах. Разговаривать с ним было легко, потому что моего участия не требовалось совсем. Пашка был сам себе радио.

Но вот когда дошло дело и до меня, включиться пришлось, потому что, как оказалось, мой договор с директором стал достоянием общественности. Не удивлюсь, если благодаря завучу. Знали не дословно, но близко к тексту: Гончар подписался на четыреста пятьдесят, а коли не наберет, будет извиняться перед всем педсоветом, как последний клоун.

— Четыреста пятьдесят, Ромыч, ты сбрендил? — Пашка посмотрел на меня с восторгом и ужасом, как на человека, обещавшего на спор прыгнуть с моста. — Ты хоть понимаешь, сколько это? Даже Кира Ясенева на пробнике четыреста семьдесят один взяла. Ясенева! А ты что? Ты Гончаров! Ты хоть сам понимаешь, во что вляпался?

— Угу, — сказал я. — П-п-прорвемся, не с-с-сы.

Спорить я не собирался. Теперь этот вопрос решался не разговорами.

Возле школы я притормозил.

Народу во дворе было как на первомайской демонстрации. Выпускники, родители, бабушки с валидолом, кто-то уже плакал, кто-то ел бутерброд. Над крыльцом висел ярко-красный баннер с золотыми буквами:

«ЕДИНОЕ ИСПЫТАНИЕ. ЖЕЛАЕМ УСПЕХА!»

А у дверей поставили столы с табличками «А—К» и «Л—Я», за которыми сидели незнакомые женщины со списками.

Учитывая, какое огромное значение все придавали Единому испытанию, я ожидал более строгого контроля: каких-то металлодетекторов, рамок, охраны, да хотя бы людей в форме, которые просвечивают сумки и отбирают воду. Черта с два. Здесь имелся лишь один физрук с красной повязкой «ДЕЖУРНЫЙ», и главной его заботой было, чтобы толпа не топтала клумбу. Мой сверток с пирожками никого не заинтересовал, да и паспорт спросили только у стола со списками.

Мир, в котором главную государственную проверку страны сторожит один физрук. Капец…

Совсем тут народ непуганый, что ли? Или я тупо чего-то не понимаю?

У крыльца в кружке одноклассников стоял Игорь Черкасов, весь лощенный и отглаженный.

— О, глядите-ка! — объявил он своим, завидев меня. — Впервые на арене цирка! С прыжком из-под купола! Без страховки! Клоун Гончаров!

Все заржали.

— Давай, Гончар, выжимай четыреста пятьдесят! — покровительственно похлопал меня по плечу Черкасов. — Будем за тебя болеть!

— Ты дебил, Гончаров? — покрутил пальцем у виска Тимур. — Какие четыреста? Ты триста набери!

— Да он просто выделывается, — фыркнула какая-то девочка. — Внимание привлекает!

Вокруг еще долго смеялись, обсуждая меня. Я пошел дальше, к столам со списками — мимо дверей, где стояла Ясенева. Одна из девочек заговорила с ней — негромко, но с двух шагов я расслышал:

— Кир, а вдруг он правда наберет?

— А пробник он специально плохо сдал, — насмешливо сказала Кира, не глядя в мою сторону. — И все эти годы притворялся, что тупой, так по-твоему?

И, гордо задрав голову, вошла в школу первой.

За столом «А—К» женщина в очках долго вела пальцем по списку.