— Требование.

— Маленькая командирша, — пробормотал он и подчинился. Он поглаживал меня своими длинными пальцами, лаская меня мучительно медленно.

— Быстрее, — сказала я.

Но, естественно, он этого не сделал.

— Это не гонка, милая, — с упрёком поцокал он языком, а затем его невыносимые губы изогнулись в ухмылке, и он опустился к моей коже, целуя ложбинку между грудей. — Потому что я хочу узнать, как долго ты продержишься.

Осознание нахлынуло на меня внезапно, когда он всё так же медленно двигался по моему клитору.

— Ты просто невыносим…

— Разве? — он стал двигаться ещё медленнее.

— Андерс…

— Я могу быть ещё невыносимее, — сказал он, и пока он ласкал меня, казалось, будто всё моё тело подбирается всё ближе и ближе к тому, чтобы вспыхнуть пламенем. — Я могу заставить тебя распасться на кусочки. Я могу трахать тебя до тех пор, пока ты не сможешь видеть ничего, кроме звёзд и меня. А теперь помолчи, — произнёс он и опустился ещё ниже, оставляя дорожку поцелуев на моём животе, — и позволь мне пустить в ход свой рот.

Я вцепилась руками в цветы и почувствовала, как содрогается земля, пока он говорил на языке наслаждения своим языком. Я немного умерла в этих полевых цветах, окружённая рёвом воды, влажным мхом и солнечным светом, и впервые в своей жизни почувствовала…

…что я не хочу перескакивать в самый конец, не хочу тянуться к прошлому. Этого момента было достаточно.

И когда мы закончили, обессиленные, и он лежал на вереске рядом со мной, очерчивая веснушки от моих плеч до ключиц, я сказала:

— Я думала, он будет больше.

Он вопросительно поднял бровь.

— Водопад, — пояснила я, указывая на тот самый Киксотик-Фолс. — Я думала, он будет больше.

Он рассмеялся и притянул меня к себе; запах полевых цветов был пьянящим и сладким, и он снова поцеловал меня.

Сантехническая удача

В конце концов мы обсохли, оделись и спустились от водопада.

И в конце концов вернулись в книжный магазин. Мы поужинали в его квартире, распили бутылку вина, а когда в тот вечер он проводил меня обратно в лофт, мы каким-то образом снова оказались в одной постели. Во второй раз секс был ещё лучше — хотя, возможно, это потому, что мы были в кровати, а не на каких-то сорняках на природе, или, может быть, потому, что мы находили ритм друг друга, исследуя тела друг друга, подмечая, от чего другой ахает, от чего мы стонем.

А потом, прямо как в любовном романе, я уснула в его объятиях и не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой живой.

К сожалению, на следующее утро скворцы расшумелись, распевая ту почти знакомую песню. Думаю, я бы узнала её тогда, если бы задумалась об этом чуть больше, но солнечный свет был слишком ярким, было тепло, а время — слишком, слишком ранним. Андерс уснул, обнимая меня, и теперь застонал, зарывшись лицом в мои волосы, пока я прижималась спиной к его груди.

— Я забыл про птиц, — пожаловался он и уткнулся лицом мне в плечо.

Я зевнула.

— Мы можем съесть их позже.

Он фыркнул и со вздохом убрал руки с моей талии. Я перевернулась, чтобы посмотреть на него. Его волосы были растрёпаны, глаза заспанные. Я могла бы смотреть на него часами. Честно говоря, я бы так и сделала, если бы он тоже не смотрел на меня.

— Ты прекрасна, — пробормотал он.

Я покраснела и уткнулась лицом в подушку, чтобы он не увидел.

— Перестань, ещё слишком рано.

— Ладно, тогда ты отвратительна.

Я хохотнула.

— Так-то лучше, — постель была такой тёплой и удобной, что я могла бы остаться в ней навсегда. Если бы не одно «но» –

Моя машина должна была быть готова сегодня. Осознание этого легло камнем в желудке.

Он начал поворачиваться, чтобы встать, когда я схватила его за руку.

— Мы можем полежать так ещё немного? — тихо спросила я, а затем — чтобы он не увидел истинной причины — солгала: — Ты такой тёплый. А мне так удобно.

Он немного поёрзал в постели рядом со мной, и на мгновение мне показалось, что он собирается уйти, но он просто удобнее переложил руку и уткнулся лицом в мои волосы.

— Ещё немного, — согласился он.

Я закрыла глаза, пытаясь солгать себе, что всё в порядке. Что облегчение, которое я испытала, было нормальным для любого, кто не хочет вставать по утрам. Что моё желание остаться здесь, рядом с ним, навсегда, было всего лишь… симптомом Элоратона, а не моим собственным предательским сердцем. Я буду скучать по многому в нём, но больше всего — по тому, как он пах: чёрным чаем, кедром и старыми, забытыми книгами — так, как могут пахнуть только книжные персонажи. И из-за этого он также пах воспоминаниями. Такими хорошими, выцветшими на солнце, где единственный звук — тихий шелест переворачиваемой страницы.

— Она написала тебя таким идеальным, — прошептала я ему в ключицу, пока его пальцы перебирали мои волосы.

Он замер.

— Что?