— Я был потерян с того момента, как ты сказала мне, что во мне слишком много, цитирую, «ворчливой мудацкой энергии», — говорит он, усмехаясь уголками губ. — Я никогда так сильно не хотел ни смеяться, ни трахать, ни наказывать кого-либо.

Мои щеки теплеют, а в животе взрываются бабочки.

— Кто же знал, что я влюблюсь в самого угрюмого бога из всех?

— Влюбилась?

— Невезучая я, — говорю я дразняще и целую его. Он бормочет что-то смутно угрожающее о плохих девчонках, которых трахают, прямо мне в губы. Звезды... да, пожалуйста — но я борюсь с приливом возбуждения, отстраняясь, прежде чем он успевает углубить поцелуй. — Подожди, никаких языков. Мне нужно почистить зубы. И искупаться, прежде чем у тебя появятся какие-либо порочные идеи о наказании меня. — Его глаза блестят безжалостно, когда я отталкиваюсь от его колен. — Никуда не уходи.

— Только чтобы принести тебе поесть, — говорит он, поднимаясь во весь свой впечатляющий рост. Я очень стараюсь не смотреть на очевидную выпуклость в его паху, но терплю сокрушительное поражение. Жестокая, морально расплавляющая улыбка расцветает на этом красивом лице, когда я почти спотыкаюсь о собственные ноги. — Тебе понадобятся силы, Звездочка.

Моя сердцевина трепещет, тепло наполняет каждое пространство внутри меня от обещания и угрозы, объединенных в одно. Пески, я люблю его. Я даже не знаю, когда это случилось... когда я перестала ненавидеть его и когда он стал воздухом в моих легких, надеждой в моем сердце и всем моим проклятым звездами ночным небом. На секунду я тру свою грудину, чувствуя странную пустоту, которая, кажется, не вписывается в середину моего счастья, словно чего-то — чего-то жизненно важного — все еще не хватает.

Моя магия в ее новой возвышенной форме чувствует себя непривязанной.

Мне не потребовалось много времени, чтобы почувствовать себя отдохнувшей после быстрой ванны. Когда я заканчиваю, я чищу зубы и расчесываю влажные волосы, оставляя их распущенными, чтобы высохли. Я морщусь от кучи своей пропитанной потом одежды, затем иду в ближайший гардероб и хватаю одну из белых туник Дарриуса.

Она сидит на мне как платье, так что я не заморачиваюсь со штанами и слегка подворачиваю рукава. Я могла бы легко наколдовать себе одежду, но идея надеть его слишком заманчива... и странно успокаивает.

Должно быть, он думает так же, потому что когда я выхожу из ванной, его глаза расширяются, а затем становятся темно-собственническими.

— Хорошая рубашка.

— Я так и подумала. — Мой желудок рычит, и я встречаю его у стола у окна, где накрыта еда. К моему удивлению и восторгу, помимо нарезанных свежих фруктов и корзины с выпечкой, есть блюдо, которое выглядит и пахнет подозрительно похоже на запеченные и размятые помидоры, баклажаны и селедку моей тети, поданные с кусочками горячего пресного хлеба. Я смотрю на Дарриуса. — Что это?

— Подумал, тебе может понравиться немного утешительной еды. Возможно, это не совсем то, что готовит твоя тетя, но я надеюсь... — Я даже не даю ему закончить, прежде чем бросаюсь в его объятия и прижимаюсь ртом к его рту.

Как только я заканчиваю показывать ему свою глубокую признательность, я не теряю времени даром, усаживаясь со скрещенными ногами на свое место и вдыхая вкуснятину, вытирая каждую последнюю каплю с тарелки пресным хлебом. Я облизываю каждый палец, издавая горлом довольный звук, и смотрю на другую сторону стола, чтобы увидеть Дарриуса полностью загипнотизированным.

— Что? — спрашиваю я застенчиво, вытирая каплю томатного сока со рта.

— Все, что ты делаешь, — такой хаос, — говорит он, но его тон полон нежности, смягченной изумлением и вспышкой желания, когда я облизываю и губы. — Моя красивая, великолепная, необузданная звезда. Пожирательница тьмы, защитница невинных.

От его слов я внезапно вспоминаю свои мысли о Нуадаре на горе.

— Дарриус, я думаю, Нуадар может быть оракулом, — выпаливаю я.

Он замирает.

— Почему? — Его ответ тихий, не оборонительный.

— Это только догадка. Он — доминантный маг корпуса, но он годами варил твое так называемое успокоительное. Что, если он каким-то образом замешан, делая тебя постепенно слабее или более восприимчивым к трансформации? Он также придумал идею цветка дракона, и я думаю, это то, из-за чего мы потеряли сознание. — Я вдыхаю, закусывая уголок губы. Я не упоминаю, что оракул называл меня Ориндхркой, как и Нуадар. — И я верю, что он может сговариваться с Ориндхрцами из-за того, что сказал Масишта, когда мы были на скалах... о репродуктивных циклах аздахи и количестве их яиц. Только смотритель зверей знает это.

— Он был с моей семьей годами, — говорит Дарриус, но затем останавливается и хмурится, словно совпадения и хронологию слишком трудно игнорировать. — Я скажу Максуру, чтобы он расследовал.