Я поворачиваюсь и совершенно теряю дар речи при виде раздевающегося Рошана. Холмы и долины богатой коричневой кожи и скульптурные, гладкие мышцы его спины перекатываются, когда он стягивает рубашку через голову. Мое горло пересыхает, когда он поворачивается, теплая ширина его широкой груди и скульптурный живот видны в мерцающем свете лампы. Пески в огне, этот мужчина завораживает.

Сапоги и брюки летят следом, прежде чем я понимаю, что задерживаю дыхание. Когда я судорожно вдыхаю полные легкие воздуха, мои глаза опускаются к облегающим льняным подштанникам, низко сидящим на узких бедрах... которые абсолютно ничего не скрывают от выпуклости его мужественности между покрытых волосами мощных бедер. Боги. Да, я понимаю, что взываю к древним богам, объявленным вне закона фанатичной монархией, но это кажется уместным: этот мужчина мог бы быть божеством во плоти. Я чувствую, как мои щеки горят, а тепло собирается в животе.

— Что ты делаешь? — бормочу я.

— Плаваю, что же еще? — С криком Рошан бежит к краю и ныряет. Я стою, не в силах ничего сделать, кроме как смотреть, как он плывет к поверхности. — Ты собираешься зайти? Здесь тепло! — Капли воды мерцают в его волосах и стекают соблазнительными дорожками по его коже, и святая мать безупречного совершенства. Внезапно я хочу только одного — быть в этом бассейне.

Я не смотрю на него, раздеваясь до своего собственного льняного белья, и быстро ныряю. Вода теплая, восхитительно теплая, целует и ласкает мою сухую, жаждущую влаги кожу. Рассмеявшись вслух, я отплываю к центру и переворачиваюсь, чтобы плыть на спине, глядя, как мерцают огни вокруг нас. Здесь гораздо темнее, но, кажется, становится яснее, когда мои зрачки привыкают.

— Я бы не подумала, что в пустыне много водоемов. — Капли стекают по моим губам, и мой язык высовывается, чтобы попробовать их на вкус. — Она соленая!

— Высокое содержание минералов. Не питьевая, но в малых количествах не повредит. Кто научил тебя плавать? — Голос Рошана эхом разносится где-то справа от меня. Пятнистая тьма мерцает проблесками света от лишайника, редкого света лампы и отражения от поверхности. Его лицо появляется и затем исчезает, когда он плывет на месте. Эффект одновременно завораживающий и жуткий.

— Моя мать, — говорю я. — Она водила меня в шикарные общественные бани в качестве угощения на мой день рождения. Говорила, что все юные девушки должны уметь плавать, даже те, кто живет в пустыне.

— Моя мать тоже меня учила.

Я поворачиваюсь к нему лицом, рассеянно потирая рукой грудь от ностальгической боли.

— Какой она была?

Он долго не говорит, и я задаюсь вопросом, не слишком ли личная это тема. Но затем он прочищает горло, звук эхом разносится над водой.

— Она была добрая, теплая. Она много смеялась. Она причина, по которой я так люблю книги.

— Моя тоже, — признаю я, радуясь, что обе наши матери были книжными червями. — Мы с мамой читали истории, а затем придумывали свои собственные концовки. Мы постоянно притворялись принцессами во дворце.

— Когда я чувствовал грусть, расстройство или злость, а это случалось часто, особенно когда дело касалось Джаведа, она приносила мне новую книгу из библиотеки. Это стало нашим языком любви — истории помогали нам переживать трудные времена. Она всегда знала, какие книги лучше выбрать.

Я улыбаюсь, тронутая пронзительностью его слов.

— Это прекрасно.

— Книги могут быть лучшими мостами. — Он пожимает плечами, вода плещется о его плечи, в голосе меланхоличный оттенок. — В дворцовой библиотеке почти три этажа книг. Может, однажды я смогу показать ее тебе...

Рошан замолкает, словно вспоминая, кто мы и где мы: беглецы, у которых мало шансов вернуться в Калдари не в оковах, не говоря уже о том, чтобы отправиться на экскурсию в королевскую библиотеку. Сожаление наполняет меня за все, что он потерял — не только родителей, но и единственный дом, который он когда-либо знал.

— Мне жаль, что ее нет, Ро.

— Не надо, — говорит он. — Я не жалею. Ей лучше там, и я уверен, где бы она ни была, она окружена тем, что любила — своими книгами и своим искусством.

Рошан двигается ко мне, вода рябит на моей коже, чем ближе он подплывает. Он ныряет. Я не отплываю назад и чувствую его близость еще до того, как вижу темный контур его головы и плеч, появляющийся и покачивающийся в нескольких футах. Он подплывает еще ближе, пока я не могу разглядеть его черты более детально в мерцающем свете лампы, его темные волосы прилипли к голове, а на длинных, острых ресницах сверкают капли. Он похож на какое-то мистическое водное существо, готовое заманить меня в свои глубины. Я дрожу от осознания и трепетного предвкушения.

— Что тебе больше всего в ней нравилось? — спрашиваю я, не в силах дышать должным образом, когда он так близко.

— Она любила рисовать. В основном пейзажи. Она рисовала сады во дворце, особенно когда цветы были в полном цвету. Мне нравилось, как счастливой ее это делало.

Я поджимаю губы, удивленная. Ее мать была желанной гостьей во дворце? Не знаю, почему у меня в голове сложилось, что мать Рошана была простолюдинкой — может, из-за того, как Джавед с ним обращается. Но я не уверена, как задать этот вопрос.

— Она была художницей? — говорю я вместо этого.