Мне всё ещё трудно заснуть. Блаженство после моего оргазма сменилось замешательством. Я ненавижу, как легко Бернсу убедить меня позволить ему делать с моим телом всё, что он хочет. Каждый раз, когда я решаю стоять на своём, относиться к нему как к безумному похитителю, он включает эту обаятельную улыбку и свой грязный, собственнический рот, и я... я сдаюсь.

Хотела бы я это объяснить. Я думаю, это новый тип травматической реакции для меня. После того как я увидела, как моя жизнь была разрушена из-за того, что я не пошла на поводу у Картера, я быстро предлагаю это Бернсу, хотя бы потому, что он сделал секс таким транзакционным.

Я позволяю ему прикасаться ко мне не потому, что хочу его. Это то, что я могу получить от него, что делает меня такой, блядь, сговорчивой.

А я хочу свободы.

На четвёртый день моего плена я получаю крошечную её часть.

Жаль, что это длится недолго.

За четыре дня, что я была заперта в подвале Бернса, у меня выработался распорядок. Его нет большую часть светового дня, так что у меня много свободного времени. Когда моё внимание позволяет, я теряюсь в книге о цветах. Это единственное, что спасает мой разум, я думаю.

В другой жизни я была бы ботаником. В тишине этого подземелья я убеждаю себя, что ещё могу.

Я много хожу. Сплю тоже. Когда четыре стены начинают смыкаться вокруг меня, я поднимаюсь по ступеням и трясу дверную ручку. Она всегда заперта, но я никогда себе не прощу, если не проверю.

То же самое происходит на четвёртый день.

После завтрака и очередного требуемого поцелуя Бернс уходит в форме. Как и всегда, я жду, пока пройдёт достаточно минут, чтобы, даже если он оставит дверь открытой, я не столкнулась с ним на пути к полицейской машине. Сегодня это около десяти минут.

На цыпочках поднявшись по лестнице, я хватаюсь за ручку, полностью ожидая, что она заперта.

Она не заперта.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я не останавливаюсь, чтобы спросить себя, случайность это или ловушка.

Это ловушка.

Распахнув дверь, я оказываюсь в уютной гостиной. Я не вижу Бернса, хотя быстрый взгляд открывает большой экран телевизора, незажжённый камин, кожаный диван и две пары обуви, стоящие рядом.

Одна — явно форменные ботинки Бернса. Другая? Ботинки, которые были на мне на свидании с Дином.

Пузырь безумного смеха поднимается внутри меня. Всё это время, пока я была заперта в подвале Бернса, босиком, я гадала, что случилось с моими ботинками. А он всё это время держал их рядом со своими, как будто они всегда стояли там. Как будто я принадлежу этому месту.

Вы шутите.

Мне всё равно. Прямо сейчас мне просто всё равно. Это моя обувь, и я останавливаюсь только для того, чтобы сунуть ноги внутрь, прежде чем броситься к входной двери.

Как только я выбираюсь наружу, первое, что я замечаю, идёт проливной дождь. Как будто небеса разверзлись, вода хлещет стеной. Я почти ослеплена им, сила дождя почти прижимает меня к земле, когда я делаю свои первые шаги к свободе.

Они недолгие. Почти сразу одна рука ложится мне на горло, другая - на талию, и меня поднимают с земли и оттаскивают от двери.

Моя голова поворачивается. Промокший до нитки, его волосы стали невозможно чёрными из-за дождя, я вижу Бернса, держащего меня.

— Бернс? Что ты здесь делаешь?

— Не ожидала меня?

Нет. Он должен был быть на пути к работе, а я должна была быть на пути к свободе.

— Я...

— Я не на дежурстве. Не возвращаюсь в Спрингфилд два дня.

До меня доходит. Дверь была открыта не случайно. Он оставил её такой. Как и то, что он ждал, спрятавшись, стоя под проливным дождём, ожидая, что я сделаю, когда...

Он абсолютно безумен. Опасен. И хитёр.

Хуже, я не могу поверить, что забыла об этом даже на секунду.

Борясь с его хваткой, я задыхаюсь:

— Ты обманул меня?

Он перемещает нас под узкий навес на крыше домика, из которого я только что сбежала. Опустив меня на ноги, он прижимает моё тело одной рукой. Другой? Его рука ложится мне прямо на горло.

Как и его губы.

Безумный ублюдок начинает целовать моё горло. Я пыталась сбежать, а он начинает целовать меня.

Наконец он поднимает голову, в глубине его тёмно-синих глаз чистое безумие, когда он говорит:

— Я проверял тебя.

Без сомнений.

— Зачем?

— Я владею тобой, Анджела. Твоим телом. Твоей душой. Твоей верностью тоже. Я буду трахать тебя... это твоё тело. Я женюсь на тебе... это твоя душа. И когда ты не воспользуешься лёгким выходом из того, что у нас есть, я буду знать, что у меня есть твоя верность.

— Я знаю тебя всего четыре дня!

— Ты знаешь меня неделями, — поправляет он, покусывая моё горло. Его рука, как ошейник, держит мою голову прижатой к стене домика, и я не могу сбежать от тепла его рта. Это такой контраст с холодным дождём, что я нагреваюсь вопреки здравому смыслу. — С той маргаритки.

Эта глупая, глупая маргаритка.