Он успокаивается далеко не сразу, но даже перестав плакать, все равно меня не отпускает. Я совсем не против: в объятиях Маттео уютно и спокойно. Я могу обнимать маму и подруг, но стоит какому-нибудь мальчишке подойти слишком близко, как внутренне сжимаюсь и вздрагиваю. Калеба это бесит, и он постоянно подшучивает. Папа же просто грустнеет, замечая мой испуг, но я ничего не могу с собой поделать.

Но с Маттео такого не бывает. С Маттео – никогда.

Рука нервно вздрагивает, и он нерешительно отстраняется. Опускается на пятки. Я повторяю его движение, всей душой ненавидя то, что он прячет взгляд и опускает голову. Обычно Маттео сразу ищет меня глазами, стоит оказаться в одной комнате. Я вечно ловлю на себе его взгляд. И точно это знаю, потому что поступаю так же.

— Я не знала, что ты остаешься на ночь.

— А я и не остаюсь, — шмыгнув носом, Маттео вытирает щеки и подпирает голову рукой.

— Тогда почему ты здесь, а не у себя дома?

— Родители обо мне забыли, — едва слышно шепчет он, и нижняя губа снова предательски дрожит, отчего становится ужасно стыдно за свой вопрос.

— В смысле? Как вообще можно о тебе забыть? — хмурюсь я.

— Не знаю. Они так и не вернулись, — он теребит шнурки на кроссовках, по-прежнему избегая взгляда. — Я прождал их всю ночь. Пытался приготовить ужин, но в холодильнике оказалось пусто.

— Хочешь, принесу тебе поесть? — придвинувшись ближе, я кладу ладонь ему на колено.

— Нет, все в порядке, Птичка. Я не голоден.

— Какие же они дураки, раз забыли о тебе.

— Они злые, — голос Маттео срывается.

— Хуже, чем злые! — во мне вспыхивает глухая злость от того, до какой тоски они его довели. — Я бы ни за что о тебе не забыла, Маттео. Никогда в жизни.

Он кивает, по-прежнему пряча взгляд.

Хочется навсегда стереть эту грусть с его лица. Я хочу вернуть своего Маттео.

Судорожно соображая, как снова его обрадовать, я опускаю взгляд на собственное запястье, стягиваю браслет и протягиваю мальчику.

— Всякий раз, когда становится совсем тоскливо или страшно, я смотрю на него и вспоминаю о тебе.

— Обо мне? — переспрашивает он, наконец-то подняв голову.

— Угу. От мыслей о тебе на душе становится спокойно и светло, — киваю я.

— Тебе становится светло... из-за меня?

— Ну конечно. Ты же Валенти. Всем приносишь радость.

— Своим родителям я радости не приношу, — хмурится он.

— Твои родители – засранцы.

— Птичка, нельзя ругаться, — Маттео прыскает от смеха.

— Если речь о твоих родителях – еще как можно! — губы сами расплываются в улыбке. Удалось его рассмешить! — Держи, забирай. Может, он и тебе подарит радость.

— А почему зеленый и синий? — спрашивает Маттео, принимая подарок с величайшей осторожностью.

— Синий – цвет моих глаз, а зеленый – твоих.

— Уверена, что хочешь его отдать?

— Абсолютно, — искренне отвечаю я, не отрывая от Маттео взгляда. — Хочу, чтобы ты радовался. Невыносимо смотреть, как ты грустишь.

— А как же ты будешь справляться с грустью? — он натягивает браслет на запястье; губы дрожат в полуулыбке, но брови снова сходятся на переносице.

— Когда накатывает тоска, я просто парю, — пожав плечами, я ложусь на батут и устремляю взгляд на звезды.

— Паришь? — переспрашивает Маттео, устраиваясь рядом; левое запястье с браслетом касается моей руки.

— Угу, парю, — шепчу я и со вздохом признаюсь: — Только мне это совсем не нравится. Порой бывает тяжело вернуться обратно.

— И каково это?

— В такие моменты я вообще ничего не чувствую. Просто блуждаю. А иногда – смотрю на себя со стороны.

— Ты видишь себя со стороны, когда паришь?

— Все внутри немеет, — кивнув, я поворачиваю голову и ловлю на себе пристальный взгляд. — Мысли затягивает туманом, а потом вдруг появляется чувство, будто я лечу. В самый первый раз так испугалась, что сразу вернулась в тело, но теперь привыкла. Не чувствовать боли – приятно. Это мне и нравится, но иногда бывает очень сложно остановиться.

— Наверное, ты и правда Птичка, раз умеешь летать, — шепчет он после недолгого молчания.

— Видимо, так и есть, — фыркаю я, закатывая глаза. — Только до сих пор не понимаю, почему ты дал это прозвище. Тайна сводит меня с ума.

— Знаю, — Маттео одаривает меня редкой улыбкой. Мы долго лежим в тишине, не отрывая друг от друга глаз, пока уголки его губ медленно не ползут вниз; улыбка, которую я так обожаю, меркнет. — Как бы хотелось тоже уметь парить.

— Теперь у тебя есть браслет, так что парить не нужно, — мотаю я головой.

Маттео опускает взгляд, слегка касаясь моего мизинца своим. Приняв безмолвное приглашение, я сплетаю пальцы.

— Не хочу, чтобы ты потерялся, как я, — объясняю вполголоса.

— А как ты находишь дорогу? — тихо спрашивает Маттео.

— Не знаю, — пожав плечами, я снова обращаю взгляд к звездам.

Но все это ложь. Я прекрасно знаю, о ком думаю, когда теряюсь.

О нем.

Всегда о нем.

О моем Маттео.