Медведи продолжают свой путь, совершенно не подозревая о нашем присутствии в ручье, и именно тогда я вижу то, что наверняка заметил Маттео – натоптанную тропу, уходящую влево.

В воде мы уязвимы; если понадобится, мы не сможем быстро двигаться. Если они пойдут по тропе, то исчезнут через минуту.

Это самые длинные шестьдесят секунд в моей жизни. Я не дышу, не смею даже попытаться, и Маттео тоже не шевелится ни на дюйм. Единственное, что говорит мне о том, что он жив и дышит – пульсирующая венка на его шее.

Страх – странная штука; он проявляется у всех по-разному. Лично я замираю и превращаюсь в камень.

В такие моменты я не чувствую ничего: ни страха, ни боли, ни удовольствия. Если что-то заставляет меня оцепенеть, я просто выключаюсь. Словно мое тело полностью отрубается.

И в этот момент я совершенно точно отключилась.

Только когда Маттео наконец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, я понимаю, что выпала из реальности.

— Нам нужно уходить, на случай если они вернутся. Я думал, это человеческая тропа.

Кивнув, я не оказываю никакого сопротивления, пока он помогает мне выбраться из воды. Я настолько не в себе, что в один момент мы вылезаем из ручья, а Маттео слегка дрожит от холода; а в следующий – я уже сижу на откинутом борту его пикапа, завернутая в полотенце, и болтаю ногами в воздухе.

Маттео стоит передо мной, накинув полотенце на плечи.

Его губы сжимаются в тонкую линию; если я когда-либо видела обеспокоенную улыбку, то это именно она.

— С возвращением.

Моргнув, я начинаю снова ощущать свое тело. Чувствовать, насколько ледяной была вода; грязь между пальцами ног; мурашки, покрывающие кожу, и, к моему удивлению, тоску в груди по этому мужчине.

Мой голос срывается:

— Это было страшно.

Он медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Давненько я не видел тебя такой.

Хмурюсь.

— Какой?

— Задумчивой, — подсказывает он.

— А, — я моргаю, пытаясь рассеять туман в голове. После таких моментов всегда требуется время, чтобы тучи разошлись. Как будто идешь сквозь зыбучие пески: все кажется медленным, вязким и тяжелым.

— Поехали, я отвезу нас домой, — мягко говорит Маттео.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь мне спрыгнуть с кузова. Совсем скоро мы снова оказываемся в салоне; колесо успешно вытащено из грязи, и мы едем по дороге с включенной на максимум печкой, чтобы согреть продрогшие кости.

Мы едем в тишине. Маттео то и дело пытается завязать разговор, но, несмотря на то что я вернулась в реальность, я не могу связать и двух слов, чтобы спасти свою жизнь. И он это понимает. Именно поэтому на полпути к дому его рука ложится мне на бедро ладонью вверх.

Я вкладываю в нее свою руку без колебаний и говорю себе еще одну ложь: он хочет держать меня за руку не потому, что мы почти поцеловались. Маттео делает то, что делал всегда – успокаивает меня, пока я пытаюсь вернуться в свое тело.

И только когда он кивает на пленочную камеру, лежащую между нами на консоли, и спрашивает: «Когда собираешься проявить фотографии?», я чувствую, что окончательно пришла в себя.

Мое чувство юмора, видимо, включается первым, потому что я слышу, как дразню его:

— Не терпится увидеть свои фотки без рубашки?

Он одаривает меня быстрой ухмылкой, прежде чем снова устремить взгляд на дорогу.

— Ты фоткала меня без рубашки?

Я фыркаю от смеха.

— Сложно было этого не делать, учитывая, что ты весь поход прошел полуголым.

— Решил, что должен дать тебе хороший материал для съемок.

— Потому что потрясающего пейзажа было недостаточно?

Он сводит указательный и большой пальцы вместе.

— Нужно было добавить немного изюминки.

Забравшись с ногами на сиденье, я прислоняю голову к стеклу, пытаясь устроиться поудобнее.

— Такой самодовольный, — бормочу я себе под нос.

Маттео – впервые за все время – не дает разговору угаснуть.

— Почему ты так любишь фотографию?

Пожав плечами, смотрю на камеру, которую купила себе вчера. Ту самую, которая принадлежит только мне и не несет в себе никаких плохих воспоминаний. Камеру, к которой прикасалась только я.

— Фотографии не лгут. Никто не может исказить реальность, запечатленную объективом.

Взгляд Маттео обжигает профиль как раскаленное клеймо. Сквозь густые ресницы я смотрю на него в ответ: замечаю, как дергается желвак на его скуле, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, крепче сжимая руль.

— Считаешь, люди искажают вещи?

Вопрос настолько выбивает меня из колеи, что я на мгновение замираю, моргая и пытаясь вспомнить, о чем мы вообще говорили.