От ее деловитого тона отвисает челюсть. Кое-как собравшись с духом, я возмущенно выпаливаю:

— Не оставлю тему?!

— Именно, Айви. Это уже начинает утомлять.

— Тебя-то? — насмешливо переспрашиваю я. — А теперь представь, каково мне, мама.

— Прошу, Айви, я хочу вернуть свою маленькую девочку. Прекращай этот абсурд.

Я стискиваю зубы, пытаясь проглотить едкий ответ. Кое-как взяв эмоции под контроль, спокойно интересуюсь:

— Зачем ты звонишь?

— Хотела узнать, все ли в порядке.

Она произносит это так, словно речь идет о самой прописной истине на свете. Неужели мать всегда была настолько жестокой? Всегда была напрочь лишена хоть капли сострадания и способности взглянуть на себя со стороны?

— Ты прекрасно знаешь, что ни хрена не в порядке.

Накрывает тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом суетливого делового центра Денвера далеко внизу.

— Раз уж ты и дальше намерена изливать столько ненависти из-за случившегося, придется поговорить как взрослым людям.

Я судорожно зажмуриваюсь. Пронизывающая до самых костей усталость вновь расползается по телу.

— О чем тут говорить, мам? Я рассказала, что произошло. Ты же, судя по всему, просто отказываешься принимать правду.

— Правду? — рявкает она в трубку. От неожиданности я резко распахиваю глаза. — Хватит, Айви. Это уже переходит все границы. Я проявляла безграничное терпение в ожидании, пока ты возьмешься за ум, но теперь совершенно ясно: ты окончательно из него выжила.

Ярость вскипает внутри, точно свернувшаяся кольцами змея, готовая жалить в ответ на каждый выпад.

— В этой ситуации чудовище вовсе не я. И больной рассудок тоже не у меня!

В ее усталом вздохе сквозит гнетущая тревога.

— Прости, Айви, но все зашло слишком далеко. Я решила поговорить с...

— Только посмей, — цежу я сквозь стиснутые зубы, вкладывая яд в каждый слог.

— Скрывать подобное уже просто неприемлемо.

— В каком смысле?

— Ты ходишь и разносишь...

— Разношу что, мама? Правду? И, к твоему сведению, я поделилась этим не с таким уж большим количеством людей, — несмотря на клокочущую в венах обжигающую ярость, перед глазами все расплывается. Как бы хотелось, чтобы это был лишь хмельной дурман, но действие вина давным-давно выветрилось. — Почему бы тебе просто не высказать все прямо? Хватит ходить вокруг да около, произнеси вслух то, на что намекаешь долгими месяцами.

— Понимаешь, Айви, это крайне серьезные обвинения.

— Я знаю, — отзываюсь я, тратя оставшиеся силы на то, чтобы не сорваться на крик. — Случившееся – действительно серьезно.

Ее голос падает до пронзительного шепота.

— Это может сломать ему жизнь, Айви. Лишить карьеры и будущего.

Брошенные едва слышно слова бьют наотмашь – с такой силой, будто мать прокричала их в рупор. Ярость мгновенно уступает место тошноте. Навернувшиеся слезы застилают взгляд настолько, что великолепный городской горизонт окончательно тонет во мраке.

Срывающимся голосом я выдавливаю:

— А как же моя жизнь? Как быть с тем, что пережитое сотворило со мной, с тем, какие чудовищные последствия это повлекло для собственной жизни? — подавить жалкий всхлип не удается. — А как насчет того, что он меня уничтожил, мама? Как насчет того, что сотворил? Он должен сидеть за решеткой за те мерзкие, омерзительные...

— Довольно, Айви! Ничего этого не было! — срывается она на крик.

Весь кислород разом испаряется из легких. Я отшатываюсь, судорожно вцепляясь в перила, лишь бы устоять на ногах от хлесткого удара ее слов. Будто материализовалась прямо передо мной и наотмашь влепила пощечину.

Вот только ее здесь нет; а будь рядом – возможно, наконец замолчала бы. Возможно, разглядела бы ту глубокую рану, что только что нанесла, заметила бы причиненную ею невыносимую боль, поняла бы, что окончательно меня ломает.

Но ее здесь нет.

И я начинаю с ужасом осознавать: даже будь мама рядом, ей было бы плевать.

— Твой воспаленный разум выдумал крайне мрачную и пугающую историю, и, полагаю, стоит обратиться к специалисту, чтобы выяснить причину подобных фантазий.

Я беспомощно открываю и закрываю рот, и проходит мучительно много времени, прежде чем возвращается голос.

— Считаешь, это мне нужна помощь? — удается прохрипеть.

— Да, Айви, то, что ты все это выдумала, – неправильно.

— Я ничего не выдумывала.

— Перестань лгать. Это же бред собачий.

Все замирает, и я вместе с миром.

Слезы, сердцебиение, дыхание – все останавливается.

Время тоже делает тяжелую, весомую паузу, будто желая убедиться: она действительно это произнесла.

— Ты не веришь? — спрашиваю я голосом маленького ребенка.

Мать колеблется, словно чувствуя всю чудовищность того, что собирается совершить, но все равно решает добить кувалдой и сухо бросает:

— Нет.

Жизнь возвращается вместе с этим единственным словом.