— Оглядываясь назад, я понимаю, что это было эмоциональное насилие. Он специально провоцировал ссоры. Он делал мне больно, но при этом выворачивал все так, что в итоге я сама умоляла о прощении и успокаивала его чувства.

Из меня вырывается горький смешок:

— Каким-то образом именно я всегда обещала измениться, стать лучше, быть идеальной. Я не говорю, что я ангел, но я была единственной, кто брал на себя ответственность и пытался что-то исправить.

Аппетит пропадает напрочь, когда я вспоминаю, как позволяла ему обращаться с собой, как позволяла его словам уничтожать меня. Он знал мои самые страшные секреты и использовал их, чтобы ударить как можно больнее.

Он уничтожил меня, медленно ломая день за днем, в тот период, когда я и так изо всех сил пыталась удержаться на плаву.

Но девочки – их открытые лица, отсутствие осуждения в их глазах – успокаивают что-то в моем сердце и заставляют язык развязаться прежде, чем я успеваю себя остановить.

— Я была истощена – морально, физически и эмоционально. Я устала от того, как он ко мне относился, и каждый день думала о том, чтобы уйти, но всегда находилось какое-то «но», — прикусив губу, признаюсь: — Когда он уехал на рождественские каникулы, я собиралась собрать вещи, съехать и бросить его, когда он вернется, но...

— Но? — мягко подталкивает Белла; в ее медовых глазах светится беспокойство.

Я громко сглатываю.

— Я была так измотана. В день его отъезда меня словно сбил товарный поезд. Моя нервная система просто вырубилась от постоянного напряжения, от необходимости вечно ходить на цыпочках и быть идеальной, пытаясь угодить любой его прихоти. Я спала часами. К тому моменту, когда я наконец снова почувствовала себя собой и смогла нормально дышать, он уже вернулся, и я упустила свой шанс.

— Ох, Айви, — шепчет Синди, кладя руку мне на плечо.

— Я так горжусь тобой и так рада, что теперь ты на свободе, — добавляет Лайла, и в ее добрых словах столько искренности, что у меня начинает щипать в горле.

Облегчение затапливает мое сердце – я наконец-то сбросила этот камень с души.

— Я тоже, — честно признаюсь я. — То, что он изменил мне, было лучшим, что когда-либо со мной случалось. Его вина была настолько очевидной, что он никак не смог бы промыть мне мозги и убедить в обратном. Хотя он и пытался.

Я могла бы рассказать еще очень много.

Могла бы рассказать о том, как он скорбел по умершему родственнику и срывал свою боль на мне. Как моя невинная просьба поцеловать меня в лоб обернулась тем, что он со вздохом схватил мою голову обеими руками и прижал мой лоб к своему рту с такой силой, что его зубы впились мне в кожу. Боль пронзила мгновенно, но он заставил меня чувствовать себя виноватой, эгоистичной и бесчувственной за мою непроизвольную реакцию.

Или о том, как я хотела досмотреть сериал и сказала, что он может ложиться спать без меня, а он сорвался, выплеснув на меня всю свою обиду. Он грубо вырвал ноутбук из моих рук, с силой притянул меня к себе и рявкнул: «Ты вечно добиваешься своего».

Ему было трудно делиться своими чувствами, и это стало моим бременем. Внезапно я превратилась в психотерапевта, гугля способы спасти наши отношения. Подавляла свои эмоции, чтобы он чувствовал себя достаточно безопасно и мог проявлять свои – пока не начала бояться плакать или говорить, что расстроена, потому что, по его словам, этим я «создавала небезопасную эмоциональную обстановку».

Я не могла даже радоваться. Любой сериал или сюжетный поворот, который вызывал у меня эмоции, натыкался на его недовольство: он всегда говорил мне заткнуться, заявляя, что мой голос звучит на октаву выше, чем нужно.

Но больнее всего было, когда он сказал, что я разговариваю просто для того, чтобы слышать собственный голос.

Он утверждал, что не обязан извиняться, когда обижает меня, но я была сукой, если не просила прощения за то, что сделала.

Он никогда не брал меня на встречи со своими друзьями, даже если меня тоже приглашали на эти вечеринки. Он просто скрывал это от меня, а потом возвращался и говорил: «О, тебе бы там понравилось, могла бы и пойти».

А еще я могла бы рассказать девочкам о полуголых девицах, на которых он пялился в интернете – точь-в-точь таких, которых он, по его словам, ненавидел.

Этот мужчина презирал меня. Ненавидел.

И все равно не отпускал.

И до сих пор не хочет отпускать.

Потому что тот факт, что я его бросила, бьет по его эго.

Вместо этого он заставлял меня чувствовать себя ничтожеством.

Он заставил меня замолчать.

Он украл мой голос.

Он украл мою искру.

Он заставил меня возненавидеть саму себя.

И я до глубины души ненавижу его за это.

Но еще больше я ненавижу себя за то, что терпела такое отношение.

Насколько же я должна была низко себя ценить, чтобы поверить, будто заслуживаю отношения к себе как к пустому месту?

— Ну и пошли они! — внезапно заявляет Синди так громко, что парни на другом конце стола замолкают.