— Я иду на пробежку.
Маттео растерянно моргает и тут же принимается отчаянно кивать.
— Хорошо, погнали.
— Тебе не обязательно идти. Ты и так уже столько сделал. Я думала...
От брошенного на меня взгляда челюсть захлопывается сама собой.
— Я иду с тобой, — отрезает он тоном, не терпящим возражений. Затем со стоном потягивается, закидывая руки за голову, и стоит неимоверных усилий не опустить взгляд на обнажившуюся полоску кожи на его животе.
Что ж, по крайней мере, либидо живо и здорово.
Я упрямо смотрю Маттео в глаза и тут же замечаю, как дрожат уголки его губ. Засранец прекрасно понимает, чего стоит не пялиться.
— Я все утро просидел за столом, надо размяться, — опуская руки, он окидывает взглядом мою фигуру. — Новая форма отлично смотрится. Как ощущения?
Я перекатываюсь с пятки на носок, проверяя кроссовки.
— Удобно, стопу держат. Хотя по-настоящему станет понятно только на бегу, — я улыбаюсь, пусть и приходится удерживать маску спокойствия невероятным усилием воли. — Спасибо за экипировку. Я очень ценю твою заботу.
Его рука нервно дергается вдоль туловища: чуть приподнимается и тут же падает, после чего Маттео отвечает сдержанной улыбкой.
— Не за что, надеюсь, бегать будет комфортно.
Направившись к двери, Маттео сдергивает с полки кроссовки и сует в них ноги.
— Переодеваться не будешь? — спрашиваю я, плетясь следом. Сидящие на нем черные шорты скорее годятся для отдыха на диване, чем для спорта.
— Сниму футболку по пути, — поднимает он голову; в глазах пляшут смешинки. — К тому же, боюсь, ты передумаешь, если стану возиться слишком долго.
— Справедливо, — я пожимаю плечами.
— Выбрала какой-то конкретный маршрут? — интересуется он, выпрямляясь. Меня, ростом под сто семьдесят сантиметров, отнюдь не назовешь коротышкой, но рядом с ним чувствую себя именно такой.
— Нет, планирую просто... бежать.
Взгляд Маттео прожигает насквозь, добираясь до самых глубин измученной души. Шагнув навстречу, он приобнимает меня за плечи и уверенно направляет к выходу.
— Давай, Птичка, посмотрим, умеешь ли ты летать.

Ноги онемели еще на шестой миле.
На седьмой я перестала замечать мозоли на пятках от новых кроссовок.
На восьмой поймала ровный ритм дыхания.
Сейчас мы подбегаем к десятой, и если Маттео и устал, он не подает вида – просто бежит нога в ногу. То, что он рядом, то, как кладет ладонь мне на поясницу каждый раз, когда к глазам подступают слезы, значит больше любых слов.
Ведь сколько бы я ни бежала, голос все равно не затихает в голове. К сожалению, даже музыка его не глушит.
Прости, Айви, но я тебе не верю.
Быстрее.
Прости, Айви, но я тебе не верю.
Я пытаюсь обогнать его.
Прости, Айви, но я тебе не верю.
Быстрее.
Прости, Айви, но я тебе не верю.
Пытаюсь заглушить.
Прости, Айви, но я тебе не верю.
Я тебе не верю.
Я тебе не верю.
Я.
Тебе.
Не.
Верю.
Сквозь гудящую боль в ногах, сбитые пятки и горящие огнем легкие пробивается то, перед чем все меркнет: боль, разъедающая сердце.
И неопровержимый факт – он побеждает.
С каждым днем, пока люди мне не верят, он побеждает.
С каждым днем молчания он побеждает.
С каждым днем, что мама принимает его сторону, побеждает.
Раньше даже в голову не приходило причинить кому-то вред, но теперь я понимаю. Понимаю, как человека можно довести до предела. Какое это безумие – видеть, как кто-то калечит чужую душу и выходит сухим из воды.
Несправедливость реальна.
Зло живет и процветает.
Порочность таится в сердцах людей с самыми добрыми улыбками.
Но я знаю: заговори в свою защиту – и потеряю все.
Маму уже потеряла. Что, если потеряю еще и Калеба?
Скажи еще хоть кто-то, что не верит мне, и дело не ограничится неделей в постели без сил подняться. Думаю, это разрушит окончательно. А если не поверит Калеб... Это не просто сломает меня – оно убьет.
Каждый раз, когда ее голос прокручивается в голове, воспоминания словно восстают в протесте, вытаскивая наружу какой-нибудь момент, чтобы возразить. Будто собственному мозгу нужно напоминание: это действительно было.
Разум не хочет, чтобы я обо всем забыла. Он заставляет бороться дальше, пусть даже кажется, что сил больше не осталось.
И тело, похоже, на одной волне.
Ноги останавливаются сами, шаг замедляется, и я сворачиваю, оседая на траву. Грудь судорожно вздымается. Маттео плюхается рядом, и его тяжелое дыхание сливается с моим.
— Приятно знать, что тело сдает не только у меня, — выдыхаю я.
— Да у кого угодно отказало бы после такого! Черт возьми, Птичка, ты что удумала? Взяла разгон, чтобы катапультироваться в космос? У тебя ноги летели!