Сердце ухает вниз. Целое цунами эмоций поднимается со дна души, и, прежде чем успеваю взять себя в руки, внутреннюю плотину прорывает, и правда выплескивается наружу.

— Да.

По лицу Маттео скользит тень боли.

— Хочешь об этом поговорить?

— Не могу, — судорожно выдыхаю я, роняя слезы уже не скрываясь. — И, кажется, это меня и разрушает.

— Почему не можешь?

— Потому что правда изменит все, — признаюсь я, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком и не отрывая заплаканного взгляда от его потрясенных зеленых глаз.

— В каком смысле?

В животе ожидаемо все сжимается – так происходит каждый раз, стоит лишь о ней вспомнить.

— Жизнь каждого из нас перевернется с ног на голову, — печально улыбнувшись, продолжаю я. — И вряд ли смогу жить с мыслью, что все разрушила именно я.

По его лицу видно, как отчаянно крутятся шестеренки в голове, но, как бы усердно Маттео ни пытался сложить пазл, докопаться до истины ему не удастся.

Как чертовски немыслимо ужасен мой секрет, что ни один человек в мире ни за что о нем не догадается.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять подступившую тошноту.

— Так что нет, поход ни при чем. Я просто...

— Не справляешься.

— Да, — на выдохе отзываюсь я, и в единственном слове сквозит беспросветная усталость.

— Когда меня накрыла депрессия, спорт здорово помогал.

Мои брови изумленно ползут вверх.

— У тебя была депрессия?

— По-моему, невозможно вырасти в моей семье и ни разу не провалиться в депрессию, — Маттео пытается выдавить улыбку, но выходит скорее кривая гримаса. — Именно так я и пришел в хоккей. Любовь к спорту спасла.

Я хмурюсь.

— Со мной, боюсь, так не сработает.

— При всем уважении, мы идем всего час, Птичка. Нужно дать организму время, чтобы он смог расправить крылья.

Я фыркаю, но смешок выходит искренним.

— Чтобы залечить подбитые?

— Именно.

Со стоном откинув голову назад, я устремляю взгляд в солнечное безоблачное небо.

— Ла-а-адно, — сдаюсь я с тяжким вздохом. — Наверное, я и правда была слегка... ворчливой.

— Да неужели? — с абсолютно невозмутимым видом парирует Маттео.

Я возвращаю голову в нормальное положение и хлопаю его по плечу.

— У меня вообще-то депрессия. Имей совесть.

Маттео запрокидывает голову, заливаясь глубоким раскатистым смехом, и этот звук... Вот бы собрать его во флакон и хранить вечно. Он всегда казался мне самым любимым на свете – и, наверное, таким и останется. Услышать его доводится редко, но, Боже, как же исцеляет что-то в самой глубине души.

Поднявшись на ноги, парень протягивает мне руку.

— Давай, Птичка, дай свежему воздуху шанс. Кто знает, глядишь, к концу маршрута полегчает.

Кокетливо улыбнувшись, я вкладываю ладонь в его, старательно игнорируя разряд тока, прошивший руку от прикосновения. Я стряхиваю налипшую на ноги землю и взмахом кисти велю продолжать путь.

— Тогда веди, Валенти.



Спустя два с половиной часа впереди наконец показывается озеро. Разлившееся по венам чувство триумфа опьяняет, а ноющие от боли стопы и колени определенно стоили неповторимого, захватывающего дух пейзажа.

— Охренеть, — с благоговейным придыханием шепчу я.

— Охренеть не то слово.

Хотя на дворе только начало июня, верхушки окружающих гор до сих пор припорошены снегом. Зрелище завораживает; пронзительно-синяя гладь озера настолько неподвижна, что умиротворяет какую-то часть души.

Мне и правда стало легче: несмотря на изнурительный подъем, энергии удивительным образом прибавилось. Правда, до вылазки я и не подозревала, насколько запустила физическую форму. Маттео взлетел на гору играючи, словно скользил по воздуху, тогда как я всю дорогу находилась на волосок от того, чтобы замертво рухнуть прямо на тропу.

Пожалуй, стоит заняться бегом.

— Твоя взяла, — неохотно признаю я, не в силах оторвать взгляд от ледниковой воды.

— Бальзам на душу.

Пропустив мимо ушей его самодовольный тон, я продолжаю:

— С какой стати именно мне нужно безвылазно валяться в кровати? Почему ломаться должна я, а не те, кто причинил столько зла?

— Интересный взгляд.

— Но ведь это чистая правда: я будто пью яд в надежде, что умрут враги. Чахну день за днем, и ради чего? От того, что мне паршиво, у него не проснется совесть и не станет корить себя за то, что натворил.

— Не думаю, что Картеру вообще знакомо чувство эмпатии. Он ни на секунду не раскается в содеянном.

Вот только я говорила вовсе не о Картере. И даже не о Фелисити, если уж на то пошло.

Но Маттео знать об этом совершенно ни к чему.

Маттео опускается на землю и устраивается поудобнее; взгляд по-прежнему прикован к водной глади. Я усаживаюсь рядом, подкладываю за спину рюкзак, чтобы было на что опереться, и позволяю мыслям вновь соскользнуть на самое дно кроличьей норы.