— Так хочешь посмотреть, что я принес, или нет? — поддразнивает он.

— В честь чего? — не могу я удержаться от вопроса.

Грейсон в притворном раздражении закатывает глаза, хотя в них пляшут смешинки.

— Просто подыграй.

Я шире распахиваю дверь – универсальный жест приглашения войти, – но к еще большему шоку Грейсон остается на месте, скрывается из виду и секунду спустя возвращается со стопкой коробок. С грудой картона в руках он протискивается мимо опешившей меня и ставит ношу прямо в гостиной.

— Ч-что это все значит? — заикаюсь я.

— Твой подарок, — ухмыляется он.

— У меня не день рождения. И сейчас не Рождество.

— А повод и не нужен.

— Оу, Белла, как это мило со стороны Грейсона, — воркует мама с дивана.

Я обвиняюще тычу в нее пальцем.

— Ты с ним заодно, маленькая предательница.

— Я – Швейцария, — заявляет она.

Грейсон снова заходит в дом, держа под мышкой коробку поменьше и конверт. Закрыв входную дверь, скидывает пальто, вручает конверт мне, а сам направляется к маме с маленькой коробкой в руках.

Любопытство берет верх. Вскрыв бумагу, я обнаруживаю записку, исписанную характерным размашистым почерком Грейсона.

Посмотрим, только ли ты способна возвращать людей к забытым увлечениям

В памяти мгновенно всплывает уговор, и я резко поднимаю голову, глядя на громоздкие коробки, притащенные в гостиную. Игнорируя приглушенный шепот, которым обмениваются мама и Грейсон, я хватаю ближайшую коробку – ту, что поменьше, лежащую поверх большой, – хотя внезапно становится до одури страшно ее открывать. Что, если моя догадка верна?

Сделав глубокий вдох, я поспешно срываю крышку, и воздух тут же со свистом вырывается из легких. Внутри, упакованные так бережно, что хочется расплакаться, лежат кисти, точилки, карандаши и скетчбуки. И не просто какие-то дешевые канцтовары, а исключительно премиум-класса.

Я бы ахнула – издала хоть какой-то звук, чтобы выразить ураган шока, бушующий внутри, – но, кажется, начисто лишилась дара речи.

Чувствуя себя роботом, я на автопилоте тянусь к следующей коробке, отчаянно надеясь, что ошибаюсь.

Грейсон не стал бы спускать на меня тысячи долларов.

С какой стати?

Весь уговор – фикция, и, сделка или нет, я же не собираюсь бежать и в ответ заваливать его садовым инвентарем на тысячи баксов. Во-первых, мне это не по карману, а во-вторых, что-то подсказывает: Грейсон бы возвращал все обратно до тех пор, пока я не сдалась бы от усталости.

Я обнаруживаю, что в огромной коробке, которую так боялась вскрыть, лежит полноразмерный мольберт.

Следующая доверху забита красками всех мыслимых и немыслимых оттенков.

В другой лежат десятки холстов самых разных размеров.

А в последней – альбомы для рисования.

Развернувшись, я обнаруживаю Грейсона сидящим на диване: он смотрит на меня с легкой полуулыбкой и тенью... страха?

— Это слишком.

Определенно страха. Он усиливается по мере того, как с моих губ срывается стремительный поток слов. Мама листает ленту в телефоне, полностью поглощенная экраном, и совершенно не замечает, как улыбка Грейсона медленно сползает с лица.

— Я купил не те материалы?

Мои глаза едва не вылезают из орбит.

— Нет, они... Грейсон, они идеальны, даже слишком идеальны. Я не могу это принять.

Грейсон хмурится, медленно поднимается и, обогнув маму, встает прямо передо мной. Лучше бы он этого не делал. Подняв голову, я слишком остро осознаю, насколько он одурманивающий.

— Хочешь вернуть подарок, потому что он слишком идеальный? Впервые о таком слышу.

— Это чересчур, — шепчу я.

— Чересчур...?

— Заставишь объяснять?

— Да, притворись, что я неграмотный, и объясни, как ребенку, потому что я в упор не вижу проблемы.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как решимость тает на глазах, когда Грейсон одаривает меня понимающей ухмылкой, обнажающей одинокую ямочку на щеке. Глубокая синева глаз искрится.

Почему он такой красивый?

И почему улыбка обязательно должна быть настолько безупречной?

— Я не могу принять подарок, потому что это неуместно. Ты мой работодатель.

— Если придерживаемся этой версии, то тебе следует подать официальную жалобу на поцелуй, — мои глаза расширяются, а его понимающая ухмылка становится шире. Грейсон делает крошечный шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и голос снижается до хриплого бархатного шепота: — Скажи, Белла, хочешь подать жалобу на то, как я тебя целовал?

— Нет, — пищу я; руки дрожат, заставляя сжать их в кулаки. Вздернув подбородок, я стою на своем. — Поцелуй или не поцелуй, это неуместно.