Белла поднимает голову так резко, что едва не теряет равновесие. Она сдвигает солнцезащитные очки, и я ожидаю увидеть глаза, полные слез, но вместо этого сталкиваюсь с чистейшим, лютым ядом.

— У тебя хватило чертовой наглости заявиться сюда, — выплевывает она.

Глава 57Белла

Белла: Никогда бы не подумала, что буду скучать по твоим признаниям

Белла: Как бы хотелось, чтобы ты могла ответить, мам

— Белла, пожалуйста.

Даже от его ноющего голоса по венам растекается жгучая злость.

— Нет! — рявкаю я. — Ты не заслуживаешь здесь находиться!

Отец невинно разводит руками, и это лишь сильнее разжигает ярость. Не выпуская руку Грейсона, я делаю шаг вперед и выплевываю:

— Надеюсь, ты сгниешь в гребаном аду за то, что натворил.

— Это моя главная ошибка. Я пожалел о ней в то самое мгнове...

— Ты мог вернуться! — вырывается из меня отчаянный крик.

— Того, что сделано, уже не исправишь, Белла...

— Ты просто трус, мать твою.

Он опускает голову, словно сгорая от стыда.

— Я до сих пор не услышала ни единого извинения, — из меня вырывается смешок, больше похожий на маниакальный лай. — Ты самый жалкий человек, которого я когда-либо встречала, и мне стыдно называть тебя отцом.

— Я понимаю, почему ты злишься. Но Белла, врачи...

Я срываюсь с места, надвигаясь так быстро, что тот вынужден отшатнуться.

— Мне прекрасно известно, что сказали врачи. Хочешь знать почему? Потому что когда ты сбежал, кто-то должен был взять все в свои руки, и совершенно очевидно, что это была бы не твоя трусливая задница, поэтому этим кем-то стала я, пап, — голос срывается. — Это я была на всех приемах у врачей и в больницах. Это я держала маме волосы, когда ее рвало от химиотерапии. Это я обнимала ее, когда мама рыдала в доме, в котором ты ее бросил. Все время я!

Грудная клетка бешено вздымается и опускается. Я еще никогда не испытывала такой жгучей ненависти к другому человеку, но, глядя на отца, вижу лишь ту боль и разруху, которые он после себя оставил. Вижу, как отец выбрал путь труса, бросив собственную дочь расхлебывать последствия.

— Я ненавижу тебя за то, что сделал, и больше никогда не смогу смотреть как прежде, — шепчу я сорванным голосом.

Он заламывает руки; ветер треплет темные, с проседью, волосы.

— Ты права, я испугался того, что нас ждет, но теперь вернулся и...

— Довольно.

Грейсон обрывает его ледяным тоном, делая шаг вперед, вставая прямо между мной и человеком, который когда-то был мне отцом.

Он поднимает глаза на Грейсона, и я с удивлением замечаю вспышку гнева.

— У меня вообще-то личный разговор с дочерью...

— Нет. Разговор окончен. Хочешь изрыгать дерьмо – напиши записку и отправь по почте.

Глаза Джозефа расширяются... от узнавания.

Должно быть, Грейсон тоже это замечает, потому его губа презрительно кривится.

— Даже не думай.

Джозеф отшатывается.

— Тогда просто дай поговорить с дочерью.

— Я сказал «нет». Ты и так нанес достаточно урона, и я не позволю трепать языком и делать только хуже.

Ледяной холод в его голосе, готовность защищать меня – от всего этого сердце подпрыгивает в груди на волне отчаянной уверенности. Я чувствую миниатюрную ладонь на спине и, не оборачиваясь, понимаю: Лайла оказывает поддержку единственным доступным ей способом в дерьмовой ситуации.

На скуле Джозефа дергается желвак.

— Ну ладно. Хотя бы дай обсудить завещание и дом...

Мы с Грейсоном синхронно отшатываемся, шокированные словами, которые только что слетели с его губ.

— Что ты сказал? — почти рычит Грейсон.

У отца хватает глупости злобно уставиться на парня, который на несколько голов выше него.

— Я сказал, что нужно обсудить вопросы собственности...

— Ты не получишь ни цента, — огрызаюсь я, вставая рядом с Грейсоном, а не прячась за ним. — Мама переписала завещание так, как и должно быть по справедливости, и ты не заслуживаешь ни гроша за то, что сотворил.

На его лице вспыхивает шок.

— Я оспорю его в суде...

Грейсон делает шаг навстречу.

— Только попробуй, и я запакую тебя в гребаный мешок для трупов.

Мои глаза расширяются от шока: в его голосе звучит чистый яд.

У отца, к счастью, хватает ума наконец побледнеть.

— М-мое имя вписано в договор об ипотеке, — заикается он.

— Тогда называй цену и проваливай в ту дыру, из которой вылез.

Я ахаю.

— Грейсон, нет.

Он поворачивается ко мне, и тот холод, что только что мерцал в синеве глаз, обращенных к Джозефу, сменяется невероятной нежностью и мягкостью.

— Хочешь, чтобы он лез в твой дом? — просто спрашивает он.

— Нет. Ему там не место, не после всего того, что сотворил.

Грейсон коротко кивает и снова впивается испепеляющим взглядом в самого ничтожного человека на свете.

— Тогда называй цену.

— Я не могу позволить...

Грейсон игнорирует меня.

— Называй цену, — повторяет он.

— Два миллиона, — выпаливает отец.