Мы с Лайлой синхронно ахаем. Дом столько не стоит. Его цена меньше половины от...

— По рукам.

Я округляю глаза и в шоке смотрю на Грейсона.

— Чек пришлю по почте.

Два миллиона.

Отец переводит взгляд с моего ошарашенного лица на Грейсона и поджимает губы.

Я все жду, что он извинится. Жду тех самых слов, которые заслужила услышать, жду той мольбы о прощении, которой он должен бы меня осыпать, лишь бы сохранить отношения с дочерью. Но этого не происходит.

Отец разворачивается и уходит.

Как будто от меня легче всего на свете отвернуться.

Неужели это единственная причина, по которой он пришел? Ради дома и доступа к маминым счетам?

— Его просто купили, — шепчу я. Прежде чем успеваю себя остановить, впервые за весь день я отпускаю руку Грейсона и бегу. — Эй! — кричу я.

Джозеф оборачивается, и я не могу не заметить едва уловимый блеск ликования в его глазах.

С кем я росла? Кто вообще этот человек, стоящий передо мной?

— Когда получишь деньги, хочу, чтобы ты забыл мой номер, — он открывает рот, но я поднимаю руку. — Ты и близко не тот отец, с которым я выросла. Я больше никогда в жизни не желаю тебя видеть.

Я жду, что он откажется от денег, что выберет меня, а не собственный эгоизм. Но, к сожалению, вселенная считает, что я еще недостаточно усвоила жизненный урок. Ты не всегда получаешь то, что хочешь.

— Хорошо, — шепчет он. Подняв голову, отец указывает на Грейсона. — Хочу, чтобы чек был у меня в понедельник, — и с этими словами уходит, забирая с собой последнюю крохотную надежду на то, что отец будет рядом, когда мне это жизненно необходимо.

Глаза снова наполняются слезами, и Грейсону хватает одного взгляда на поглощающую меня боль, чтобы сорваться с места и броситься вдогонку.

— Грейсон, нет! — кричу я.

Но уже слишком поздно.

Он хлопает отца по плечу.

— И еще кое-что. Ты кусок дерьма, — с этими словами он бьет Джозефа кулаком в лицо, и из носа отца брызгает кровь.



Грейсон морщится, когда я осторожно прикладываю пакет со льдом к его руке.

— Андерсон убьет тебя, если это скажется на игре.

Он пожимает плечами.

— Как только он узнает, за что я врезал этому сукину сыну, сразу же похлопает по спине.

Я выгибаю бровь.

— Из-за меня ты побил уже двух человек за две недели.

На губах Грейсона играет дьявольская улыбка, а на скулах проступает румянец, по которому я так отчаянно скучала.

— Я перестану бить людей, когда они перестанут нести всякую херню.

Я закатываю глаза.

Повисает тишина. В доме непривычно тихо – все разошлись, видимо, решив оставить нас наедине.

Взгляд Грейсона становится задумчивым.

— Вообще-то, это я должен был о тебе заботиться, — он забирает пакет со льдом из моих рук. — А не наоборот.

— Ты и так заботился, — мягко отзываюсь я. Никакие слова не смогут передать того, как Грейсон поддержал меня в ту секунду, когда раздался телефонный звонок. Да и до этого всегда был рядом. — Спасибо.

— Не благодари.

— Большинство мужчин бы сбежали.

— Так поступают только трусы.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Это уж точно.

Грейсон ловит мой взгляд, и в глазах мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать.

— У меня кое-что есть для тебя... от мамы.

Я резко выпрямляюсь.

— От мамы?

Он кивает.

— Она попросила передать это после похорон.

Словно выждав идеальный момент, Грейсон огибает кухонный островок и открывает шкафчик, где хранит офисные принадлежности. Достав небольшую черную коробку с золотой каймой на крышке, он несет ее ко мне так бережно, будто внутри величайшее сокровище мира.

— Она работала над этим последние два месяца.

— Что там?

Грейсон сглатывает с таким трудом, что слышно в тишине, и протягивает коробку.

— Посмотри сама.

К горлу подступает ком. Сердце колотится, во рту внезапно пересыхает, а дрожащие руки тянутся к крышке. От одного только осознания того, что этих вещей касалась мама, в глазах начинает щипать.

Судорожный вздох эхом разносится по кухне.

Внутри лежат стопки писем, подписанные маминым безошибочно узнаваемым курсивом.

Помолвка

Свадьба

Твое 30-летие

Твое 40-летие

Твое 50-летие

Мои внуки

Мой уход

На случай, если понадобится моя любовь

Когда будешь по мне скучать

Если понадобится, чтобы я тебя обняла

Когда забеременеешь

На период после родов

Никакой самоконтроль в мире не способен сдержать слезы, безудержным потоком хлынувшие по щекам.

— Значит, ей не захотелось прощаться, — шепчу я сквозь улыбку.

Ладонь Грейсона ложится на спину; он обнимает меня, стараясь не задеть коробку.

— Она писала каждую свободную минуту.