Теперь не нужно навещать их на кладбище. Они здесь, в нашем доме, присматривают издалека, и ничто прежде не казалось настолько правильным.

Я до сих пор не нахожу сил вернуться в мамин дом – по той же самой причине Грейсон до сих пор не переступил порог дома детства.

Воспоминания неотступно преследуют нас.

И все же хочется верить, что однажды я смогу. Войду внутрь и улыбнусь светлым моментам прошлого.

Но только не сегодня.

Плечи Грейсона напряжены, на глаза наворачиваются слезы.

— Думаю, им затея пришлась бы по душе, — шепчет он.

Стоя на коленях на земле, пока рядом лежит Бэмби, я подаюсь навстречу раскрытым объятиям Грейсона.

— Мне тоже так кажется, — отзываюсь я.

Я бы солгала, утверждая, будто последние три месяца все шло хорошо. Будто они не были переполнены ночами, когда я просыпалась в слезах, или днями, когда оцепенение спадало и боль возвращалась. Но Грейсон оставался рядом в каждую из таких минут, как и я поддерживала его в те дни, когда чувства захлестывали с головой.

Мы исцелили друг друга так, что словами не описать. Души сплелись навечно, их уже не разделить, и я ни за что не пожелаю иного.

Я бесконечно благодарна Грейсону. Вопреки маминым словам о стойкости, вряд ли сумела бы выбраться из бездны горя без него. И я знаю: он чувствует то же самое по отношению ко мне. Своим возвращением к жизни обязан мне, хотя и не могу приписать эту заслугу исключительно себе.

Несмотря ни на что, Грейсон держится и не пьет, и я горжусь им до глубины души. Слезы наворачиваются на глаза, стоит лишь подумать, какую титаническую работу над собой он проделал. Впереди еще долгий путь, но Грейсон может не торопиться и не требовать от себя слишком многого.

И даже если никогда не найдет в себе сил взглянуть страхам в лицо – ничего страшного.

Ведь горе меняет человека изнутри, до самого основания, а нынешний Грейсон прекрасен именно таким, какой он есть.

И слава богу, боссы «Ледяных Ястребов» вовремя разглядели: нынешний Грейсон на льду ничуть не уступает себе прежнему, до гибели Дрю. Грейсон рассказывал, что руководство в восторге от своего решения и теперь, похоже, без умолку хвастается им, ведь привел команду к победе в Кубке Стэнли.

Грейсон без конца твердит, что наш фальшивый роман – лучшее, что Люси когда-либо сделала, и я не могу не согласиться. Кто бы мог подумать, что подписание внушительного соглашения о неразглашении и плата за то, чтобы изображать отношения с хоккеистом НХЛ, приведут к мужчине всей моей жизни?

Он поворачивает голову и нежно целует меня в макушку. Прикрыв глаза, я упиваюсь прикосновением, теплом обнимающей руки и ощущением его губ, замерших на коже. В мыслях тут же рождается картина – образ, который мне до безумия хочется выплеснуть на холст.

И за подобное вдохновение тоже нужно поблагодарить Грейсона.

За бесконечное терпение и настойчивость, с которыми он пытался вернуть меня к искусству.

Если бы не Грейсон и его мягкое, ненавязчивое подталкивание, я бы не продала за последний месяц больше двенадцати картин и не стояла бы на пороге открытия собственной галереи.

Грейсон выложил в соцсети снимок, который сделал в тот самый день, когда я – много месяцев назад – впервые за долгое время взялась за рисование, и публикация мгновенно стала вирусной. В основном, конечно, из-за ревнивых хоккейных заей, но нашлась и огромная толпа людей, начавших требовать, чтобы я выставила работы на продажу.

Услышать, что созданное мной приносит кому-то радость, подарило ту самую смелость, в которой я так нуждалась.

И посадка дерева знаменует огромный шаг – для нас обоих.

— Ты когда-нибудь чувствуешь ее? — спрашивает он. — Свою маму?

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд: полные терпения синие глаза завораживают.

— Иногда, — тихо отзываюсь я. — Сильнее всего чувствую ее, когда пишу картины или рисую.

Уголок его губ приподнимается.

— А я вот Дрю не чувствую... вообще никогда, разве что когда выбираюсь сюда, — к моему удивлению, он вдруг негромко смеется. — Если честно, Огонек, я прямо-таки вижу, как Дрю стебет меня за то, что засунул часть его в дерево.

Сначала я молчу, но затем из груди вырывается тихий смешок, мгновенно перерастающий в искренний, безудержный хохот. Когда веселье утихает, мы замираем, созерцая дерево, ставшее памятью о близких.

Мы долго молчим, пока небо окрашивается в золотые тона, а солнце медленно опускается за вершины гор.

— Почему ты зовешь меня Огоньком? — неожиданно спрашиваю я.

— Долго же ты собиралась с силами, чтобы спросить.

Я легонько толкаю его плечом.

— Думала, ты сам когда-нибудь расскажешь.

— А по-моему, все и так очевидно, — хмыкает он, пожимая плечами.

— Объясни.

Грейсон отрывает взгляд от пылающего заката и смотрит на меня. Его рука тянется к лицу, пальцы бережно заправляют прядь волос за ухо, а после невероятно нежно скользят вниз по щеке.