Голос у нее хриплый, надтреснутый. От неожиданности я на секунду лишаюсь дара речи: за последнюю неделю прекрасный голос доносился до меня лишь сквозь рыдания и истошные крики.

Я снова встаю лицом к ней, подмечая, как взгляд послушно следит за каждым моим движением.

— Да, трижды.

— Тройка – мое любимое число, — еле слышно шепчет она.

— Что ж, тогда я не прогадал, — я бросаю взгляд на наручные часы, заранее страшась того, что должен произнести. — Нам пора идти.

Плечи ее мгновенно напрягаются.

Осторожно подхватив Беллу за подбородок, я бережно приподнимаю ее лицо, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Три раза, помнишь? Больше ничего и не нужно. Всего три пожатия.

Она послушно кивает.

— Три пожатия.

Переплетя свои пальцы с ее, я больше не выпускаю руку. Ни когда мы спускаемся по лестнице и Белла едва слышно здоровается с родителями. Ни когда сидим на заднем сиденье нанятого автомобиля. Ни когда приближаемся к месту службы, останавливаясь у вырытой в земле пустой могилы.

Я так и не разжимаю ладони.

Как и она.



Кончики пальцев побелели от напряжения, но мне совершенно все равно. Да и не может быть иначе: ее губы дрожат, а из-под темных очков, которые упорно отказывается снимать, по щекам катятся беззвучные слезы.

Когда наступает черед надгробных речей, становится еще тяжелее. Едва пастор призывает дочь Триши выйти вперед, сердце пронзает невыносимая боль при одной лишь мысли, что придется отпустить ее в одиночестве. Но, к моему удивлению, Белла не трогается с места, выжидающе глядя на меня, – и больше ничего не требуется.

Одного взгляда хватает, чтобы я тут же оказался рядом.

Пока мы вместе шагаем к краю вырытой под гроб могилы, Белла высоко держит подбородок, упрямо глядя перед собой. Не знаю, замечает ли она гроб или разверзнутую землю под ногами.

Белла прочищает горло.

Дважды.

— Я не сильна в речах, никогда не умела красиво говорить, — поджав губы, она шумно выдыхает. — Потому и мама когда-то вложила в руки альбом для рисования: хотела, чтобы я выражала себя иначе.

Ее ладонь в руке сжимается крепче.

— Моя мама – необыкновенный человек, ушедший из жизни слишком рано. Она раскрасила мир яркими цветами, а теперь, когда без нее все сделалось серым, я боюсь, что больше никогда не увижу иных оттенков.

Белла внезапно умолкает, судорожно сглотнув.

— И все же я благодарна судьбе за прожитые годы, наполненные яркими красками, пусть даже кажется, будто кто-то бесцеремонно украл ее картину, не дав закончить полотно.

Белла отворачивается, губы дрожат. Я заслоняю ее собой от огромной толпы, собравшихся выразить соболезнования безвременно ушедшей прекрасной женщине.

— Дыши, Огонек, дыши, — ласково нашептываю я.

— Я... я не могу так. Не могу прощаться у всех на виду. Слова обращены не к ним.

И в этот миг меня осеняет.

Я делаю знак пастору продолжать, а сам обнимаю Беллу за плечи, увлекая обратно к сиденью и изо всех сил стараясь скрыть от чужих глаз то, как она рассыпается на части.

С другой стороны поддерживает Лайла, хотя по покрасневшему, покрытому пятнами лицу ручьем текут слезы. Всю эту неделю семья Лайлы, равно как и она сама, оказывалась настоящим спасением: помогали чем только могли, отдавали все силы поддержке Беллы, несмотря на собственное горе.

Белла держится из последних сил, на тоненькой ниточке, но и та с треском обрывается, когда пастор просит выйти вперед и положить на крышку гроба белую розу, которую она мертвой хваткой сжимает в свободной руке.

— Пора прощаться, — скорбно произносит он.

Эта фраза.

Она обрушивается на Беллу почти физическим ударом.

Краска заливает лицо, поднимаясь от самой шеи, а грудь начинает вздыматься так тяжело, что меня охватывает паника: кажется, она вот-вот упадет в обморок.

— Три пожатия, — напоминаю я. — Я рядом.

Белла отчаянно кивает, пока слезы безудержно катятся по щекам.

Она поднимается на подкашивающихся ногах, и с губ срывается тихий, жалобный стон. Лайла встает рядом, подхватывая лучшую подругу под руку, чтобы дать хоть какую-то опору; к гробу мы ведем ее едва ли не на руках.

Белла спотыкается, опираясь ладонями о лакированную поверхность. Губы лихорадочно, непрерывно шевелятся, но разобрать слова невозможно; секунду спустя она целует гроб и бережно кладет сверху розу.

Когда Белла отступает, удерживая мою ладонь, я крепко обнимаю ее, пытаясь укрыть всем телом, точно коконом, словно так смогу защитить от невыносимой боли. Пастор кивает, и гроб начинает медленно опускаться в могилу.

Стоящие позади люди постепенно расходятся, но Белла застывает как вкопанная.

Даже когда гроб полностью опускается на дно, а ряды стульев позади пустеют, она не шевелится.

Ни на мгновение не отводит взгляд от гроба.

Пока за спиной не раздается низкий мужской голос.

— Белла?